Поиск 

Завоевания Александра Македонского

Пятница, Август 27, 2010 г.


КОНЕЦ «ВОЙНЫ ОТМЩЕНИЯ»

Персида — самая высокогорная область Ирана. Подобно крепости, она ограждена со всех сторон горами, которые кое-где переходят в мощные цепи высотой более 5000 метров. Даже широкие равнины в промежутках между отдельными вершинами лежат на высотах свыше 1500 метров. Ни одна из долин не достигает уровня моря. В Персиде совсем нет плавных спусков и все дороги идут только во горным перевалам.
Здесь обитало племя, которое более чем за двести лет до похода Александра добилось гегемонии в Иране, на Переднем Востоке и притязало на власть во всем мире. В те времена персы пытались, захватив Афины, добиться победы над Западом; теперь, чтобы закончить «войну отмщения», Александру следовало занять Персеполь.
Но и помимо этих панэллинских целей военная ситуация требовала наступления на укрепленную самой природой самую сильную и населенную твердыню Ирана. Столицы Персиды манили такими же богатыми, как в Сузах, сокровищницами; привлекала и моральная сторона завоевания: покорение исконной земли персов должно было подорвать сопротивление всего Ирана. О Дарии, правда, было известно, что он находится в Мидии, в Экбатанах. Тем не менее, а может быть, именно поэтому следовало рассчитывать на отчаянное сопротивление. И действительно, Персия еще раз продемонстрировала величайшие образцы своего мужества.

По пути в Перейду предстояло прежде всего покорить горное племя уксиев. Из-за инертности персидских властей эти горцы, жившие в самом центре Персидского государства, не только остались полностью независимыми, но иногда осмеливались требовать дань (и даже получали ее) с самого Великого царя, когда ему случалось двигаться по дороге из Суз в Персеполь. Теперь эти глупцы полагали, что они смогут так же обойтись и с Александром. Царь еще раз продемонстрировал свое искусство в ведении горной войны со всеми ее хитростями и неожиданностями. Он так жестоко расправлялся с дерзкими горцами, что матери Дария, с мнением которой Александр всегда считался, пришлось просить царя сжалиться над ними. Наконец Александр оказался на границе Персиды. Пармениона, обоз и греков он послал по зимней дороге, которая вела к столице, образуя дугу в южном направлении. Сам же царь отправился со своими македонянами по более короткой, летней дороге, пролегавшей через горы. Он знал, что в январе на склонах будет меньше снега, чем в долинах и на перевалах.
В Персиде войсками командовал выросший в Македонии Ариобарзан. Он знал силы противника, но рассчитывал на свою военную смекалку. Ариобарзан построил укрепления на главном перевале и занял высоты по обе стороны долины. Таким образом, он приготовил македонянам настоящую ловушку. Когда Александр пытался форсировать эту долину, на его войско обрушились сверху горы камней и обломки скал. От этого не защищали щиты, здесь невозможно было организовать никакого сопротивления. Македоняне несли большие потери. Им не оставалось ничего иного, как отступить, более того, позорно бежать, бросив убитых. На карту были поставлены ореол непобедимости Александра, его слава, которая уже сама по себе обычно внушала величайший страх врагам. Однако персы упустили возможность закрепить победу. Они думали лишь об обороне и пренебрегли возможностью напасть на Александра с тыла, удержать его в той ловушке, в которую он попал, и там уничтожить.


Вырвавшись из западни, Александр тотчас предпринял попытку исправить Свою ошибку. Взяв в проводники пастухов, царь отважился по безвестной горной тропинке двинуться в обход врага. Вместе с большей частью войска, не обращая внимания на мороз, утопая в снегу, Александр пробирался ночами. Это был отчаянный шаг, даже если Александр верил, что проводники не предадут его. Пусть это был самый рискованный из всех его походов, но и он увенчался успехом. Войско Александра совершенно внезапно оказалось в тылу врага, и напуганные персы сдались без сопротивления. Александр не был склонен к милости.
В беспредельном гневе царь велел перебить всех, кто попадется ему в руки. Ариобарзан и несколько его приверженцев бежали в горы. Царь считал, что слухи о его жестокости предпочтительнее разговоров о его доброте.
Этот эпизод, так же как и поведение царя в Персеполе, доказывает, насколько важно было для Александра с самого начала устрашить иранцев. Персеполь царь захватил после нескольких быстрых переходов, в его руках оказались все царские дворцы. Местный персидский правитель завоевал благосклонность царя тем, что передал Александру все имущество. Тем же, кто пытался разграбить дворцы до прихода Александра, пришлось теперь за это расплачиваться. Царь отдал город на разграбление своим воинам. Казалось, что великолепные дворцы, возвышающиеся на террасах, и царские гробницы, вырубленные высоко в горах, с печалью взирают на это поругание, подобно тому как некогда Акрополь смотрел на разрушенные Афины.
То, что Александр дал волю своему гневу, объясняется не только его стремлением отомстить и проучить персов. Персеполь в отличие от Вавилона и Суз не нужен был Александру в его будущем государстве. Во времена персидского господства этот город вел паразитическое существование: жил не для империи, а для самого себя. Не задумал ли, кроме того, Александр показать всему миру на примере Персеполя, что население может рассчитывать на его милость только после того, как будет покончено со всякого рода привилегиями?
Среди драконовских мер, предпринятых Александром, надо назвать также и вызвавший много споров поджог дворца в Персеполе. По официальной версии, приведенной Птолемеем, существовал хорошо обдуманный план завершить «войну отмщения» каким-либо символическим актом. Клитарх и многие другие авторы рассказывают об этом иначе: пожар якобы произошел во время одной из пьяных пирушек, на которую сподвижники Александра привели своих гетер. Одна из них, прекрасная и остроумная Таис, не утратила своего красноречия даже в присутствии Александра. Именно она якобы внушила опьяневшим участникам пира — возможно, просто в шутку — мысль отомстить персам поджогом дворца в их столице. Александр, сразу же усмотрев возможность превратить это в символ отмщения, принял предложение Таис и тотчас привел его в исполнение. Участники пира повскакали с мест и в вакхическом порыве бросились к дворцу. Сам царь поджег факелом пурпурные занавеси и ковры. Вскоре запылали кедровые перекрытия здания. Когда пламя, быстро распространяясь, стало охватывать один дворец за другим, Александр распорядился погасить пожар, но сделать это было уже невозможно. Современные археологи обнаружили следы этого пожара. Вся дворцовая утварь была, однако, заранее убрана, и можно подозревать, что поджог был предварительно запланирован и лишь облечен в форму импровизированного буйства.
Запланирован ли этот пожар заранее или возник спонтанно, во всяком случае, он был грандиозен, почти символичен и завершил собой целую эпоху. Этим актом Александр мстил не только за греков, но и за египтян, вавилонян, за все подвластные персам народы и даже за самих иранцев. Этот эпизод как бы подвел итоговую черту под всем прошлым. Скоро, считал Александр, должно было наступить время, когда уже не будет ни побежденных, ни ненависти, ни мести. Теперь в последний раз эти чувства проявились во всей их торжествующей и безоглядной ярости. Была отдана дань и воспоминаниям р персидских войнах, и реваншистским устремлениям греков, и панэллинским настроениям. Александр увлекался этими идеями лишь до тех пор, пока это отвечало его планам. Теперь из этих идей было извлечено все, на что он мог рассчитывать: больше они ему были не нужны и стали ему помехой. Мы видим, что Александр отказался от старых идей так же легко, как отказываются от платья, когда оно становится слишком узким. Еще вчера мысль о мести заставляла лихорадочно биться его пульс; завтра она уже не будет для него ничего означать, словно ее никогда и не было.
Но, стремясь к умиротворению, царь хотел освободиться не только от идеи мести. Он отказывался и от панэллинской войны, а в конечном счете даже от панэллинской гегемонии и привилегий. Со всем этим мы еще встретимся позднее.
В Персиде Александр пробыл с января по май. Он снова поручил гражданское управление одному из местных чиновников, а командование войском и управление Персеполем — македонянам. Здесь Александр оставил значительный контингент македонского войска. В апреле царь провел успешные операции против горных племен, невзирая на холод, снег и бурные горные потоки. Сатрап соседней Кармании уведомил его о своей покорности и был утвержден в прежней должности. Здесь Александру также досталась богатая добыча в виде слитков благородных металлов, которая даже превысила взятую в Сузах. Больше всего взяли в Персеполе, но и в Пасаргадах добыча оказалась весьма значительной. С этой второй царской резиденцией Александр поступил более милостиво. Ведь этот город основан великим Киром, и здесь находилась его могила. Александр, по всей видимости, еще в юности читая «Киропедию», проникся глубокой симпатией к столь родственному ему великому правителю. Он посетил эту замечательную своей скромностью и простотой усыпальницу и распорядился об уходе за ней.

Покидая персидские резиденции, Александр рассчитывал, что Дарий, готовый к битве, встретит его в Мидии. По пути туда он захватил Паретакену и назначил сына сатрапа из Суз помощником наместника этого города. На расстоянии нескольких дневных переходов от индийской столицы Экбатаны Александр узнал, что Великий царь со всем своим войском отступает к востоку. Таким образом, и этот последний центр Персидской державы достался ему без боя.
Александр формально завершил греческую войну. Он распустил контингента Коринфского союза, отправил домой даже фессалийских всадников и отказался от своего титула стратега-автократора. Цель панэллинского похода была достигнута — месть осуществлена. Персидское царство уничтожено, сам Александр стал царем Азии. Помимо жалованья царь вручил воинам денежные награды. Александр позаботился также об обеспечении тех, кто возвращался домой. Теперь воины из числа отпущенных, но желавшие по-прежнему участвовать в походе Александра включались в подразделения наемников. Такие добровольцы — а их было немало,— как и остальные наемники, непосредственно подчинялись Александру и не были зависимы ни от правительства своей родины, ни от Коринфского союза. У Александра осталось также много фессалийцев.
Как уже упоминалось, зимой поступили первые сообщения о победе Антипатра над Спартой. Александр чувствовал себя в Элладе достаточно уверенно и греческие контингенты не были ему нужны даже в качестве заложников.
Какие только надежды не возлагались в греческих кругах на Персидскую войну. И вот теперь все закончилось. Греки обрели величие в постоянной борьбе с огромным Персидским царством. Не ощутили ли они вдруг некоторую пустоту, не стала ли их жизнь обыденной? Не стал ли бесполезным Коринфский союз? Одно было несомненно: начиналась новая эра, характеризующаяся более глубокими изменениями, чем те, Которые грекам приходилось переживать когда-либо ранее.

КОНЕЦ ДАРИЯ

После битвы при Гавгамелах Дарий отступил в горные области Мидии в сопровождении значительного войска: гвардии — вероятно, под командованием визиря Набарзана, греческих наемников, которыми командовали Патрон и Главк, и, что особенно важна, воинов из восточных сатрапий под командованием наместников Бесса, Сатибарзана и Барзаента. Войско провело зиму в Экбатанах, больше питаясь надеждами, нежели занимаясь военными приготовлениями. Считали, что Македонянин удовольствуется завоеванием главных центров и захватом их сокровищ или что победа спартанцев над Антипатром заставит царя повернуть назад. Надеялись также, что до весны успеют подойти вызванные на помощь скифские отряды. В этих диких и свирепых всадниках видели еще могущественное орудие и защиту от Александра. Ничто так ярко не характеризует малодушие и слабость персов, как это обращение к заклятому врагу Ирана.
С наступлением весны все надежды рухнули. Спарта потерпела поражение, сыны пустыни не захотели прийти на помощь, а главное — Александр выступил из Персиды и приближался о устрашаю/щей быстротой. Дарий, который еще раньше отправил свой обоз вперед к Каспийским воротам, теперь сам двинулся вслед за ним на восток — вероятно, с намерением уйти в далекую Бактрию. Оставалась еще надежда, что враг удовольствуется завоеванием Экбатан и не пойдет дальше на восток.

Когда же Дарию стало известно, что после краткого отдыха Александр покинул Экбатаны и приближается к нему, имея намерение захватить Великого царя, он понял: наступила трагическая развязка его несчастной судьбы.
Теперь необходимо сказать несколько слов о взаимоотношениях Ахеменидов с восточными иранцами. Ахемениды никогда не были деспотами по отношению к ним. Их власть скорее можно назвать гегемонией, которую они в рамках всего Иранского плоскогорья разделяли с персами. Здесь следует иметь в виду и связь иранской знати с их верховным господином, т. е. царем. Она ни в коем случае не предполагала безоговорочной верности подчиненных. Если Великий царь ждал верности от своих вассалов, то и они с не меньшим основанием могли надеяться, что он будет победоносным и умным военачальником и, главное, защитит их владения. Но Дарий на поверку оказался несостоятельным. Не говоря уже обо всем прочем, он не сумел защитить их земли и грубейшим образом нарушил все правила рыцарского кодекса. Достаточно вспомнить, что своим троном он был обязан коварству Багоя. Несомненно, на него не распространялась милость Ахурамазды.

Когда иранцы узнали о приближении Александра, то их беспокойство перешло в настоящую панику. Связи между царем и знатью стали распадаться. По мере отступления иранцев все дальше на восток, всплывало наружу то, что до сих пор зрело в глубине: недоверие, подозрительность, предательство. Все это привело к беспомощности и смятению. Придворные бежали от Дария и ждали Александра, чтобы сдаться ему. Всем было известно о великодушии Македонянина и его умении прощать. Набарзан примкнул к восточным сатрапам, вознамерившимся создать государство Восточного Ирана без персов и без Дария. Вновь вспыхнули старые противоречия: неприязнь к чуждому Западу и Ахеменидам. Только Артабаз и греческие наемники еще сохраняли верность Великому царю. Когда Набарзан откровенно предложил царю передать бразды правления Бессу, Дарий, ставший в своей беспомощности еще более упрямым, решил применить к недовольному силу. Этим он положил начало открытой вражде. Артабаз тщетно уговаривал своего господина искать защиты у верных греков. Но в своем ослеплении Дарий отклонил и это предложение. Он хотел силой заставить иранцев подчиниться, принудить их к послушанию. Неизвестно, надеялся ли он еще раз сразиться со своим македонским противником и уничтожить стремительно приближавшегося во главе своих войск Александра или, возможно, лелеял тайную мысль сдаться Македонянину. Во всяком случае, мятежники уже не выпускали его из виду и, когда Дарий стал медлить с бегством, захватили его в плен. Цель этого поступка была не ясна и им самим. Не исключено, что они хотели добиться расположения Александра, выдав ему плененного Дария, и тем самым предотвратить дальнейшее продвижение македонского царя к Восточному Ирану. А может быть, они решили продолжать войну на Востоке и хотели просто помешать Александру использовать в качестве послушного орудия своего бывшего противника.
Александр приближался с такой скоростью, с какой охотник преследует убегающую от него дичь. Он был полон решимости не дать Дарию ускользнуть. Пехота отстала, лошадей загнали, за одиннадцать дней прошли более 300 километров и уже дошли до Par (близ современного Тегерана). Здесь пришлось остановиться, чтобы дождаться отставших. Наступил июль. Днем царила страшная жара, и двигаться можно было только ночью. Уже прошли Каспийские ворота, когда перебежчики сообщили о пленении Великого царя. Теперь уже ничто не могло удержать Александра. Началась дикая спешка. Справа простиралась пустыня, слева — голые утесы. Жажда мучила людей. Но царь безостановочно шел вперед, и все меньше оставалось людей, которые могли следовать за ним. Еще одна ночь после краткого дневного отдыха, еще одна... Наконец цель достигнута. Врага уже не было. Мятежники смертельно ранили последнего Ахеменида, который мог теперь только повредить их делу.

Так окончил свои дни Дарий III — подлинный рыцарь и предусмотрительный царь. Эти качества он сохранял, пока не пришел, к выводу, что его противник — настоящий демон. Какой ужас внушал людям этот титан, видно из того, что Кассандр до последних лет, своей жизни вспоминал тот страх, который нагнал на него в молодости Александр. Испуганный Дарий так изменился, что не смог даже умереть, как подобает мужчине, хотя такая смерть была единственным, что ему; оставалось. В отчаянии он потерял не только свое право на трон, но и право на власть всей династии.
Трудно даже представить, какой неслыханной удачей оказалось для Александра поведение Дария. В силу своей трусости и неудач Дарий сам разорвал связи с подданными. Иран, попавший в руки Македонянина, не был теперь связан какими-либо обязательствами с царским домом. Александру легко было стать преемником Дария. Его новая роль не вызывала недовольства даже у оставшихся в живых Ахеменидов, ибо они не могли не признать, что их притязаниям на трон пришел конец.

А само убийство? Хотя Александр и мстил за него впоследствии, оно было ему только выгодно. Оно дало право победителю наказать убийц, выступить защитником Дария и тем самым узаконить свое право на престол. Никогда еще победитель не наследовал побежденному при более благоприятных обстоятельствах.
Организацию административной власти Александр тоже проводил по египетскому образцу. Управление было полностью децентрализовано. Царь предоставил лицу восточного происхождения право осуществлять гражданское управление, дав ему титул сатрапа. Однако таким правителем не стал никто из вавилонян; сатрапом Вавилона Александр сделал перса Мазея. Он стал теперь назначать на высшие должности перешедших на его сторону персов и использовать их так же, как это делал Дарий. Из этого видно, что македонянин действительно почувствовал себя Великим царем и стал с доверием относиться к тем персам, которые были к нему расположены, приравнивая их к македонянам и видя в них опору и поддержку своей власти на Востоке. Вместо прежнего лозунга македонян — освобождения от персидского гнета — теперь была выдвинута идея о совместном господстве македонян и персов на Востоке. Александр пошел еще дальше — назначил сатрапом Сирии Бесса (по всей видимости, перса); сатрапом Армении, которую еще предстояло завоевать, был назначен тоже перс Мифрен, некогда сдавший царю крепость в Сардах. Мазей же был помимо этого удостоен совершенно особой чести: он сохранил право, которого были теперь лишены все остальные сатрапы, а именно чеканить собственную монету.
Так же как и в Египте, сбор налогов и управление войском были отделены от управления гражданскими делами. К Бессу, Мифрену и Мазею был приставлен македонянин, который распоряжался войсками, стоявшими в провинции. Царский дворец в Вавилоне вообще не был подвластен сатрапу; им управлял комендант города. Он имел в своем распоряжении не только обычных наемников, но и 700 македонских фалангистов-ветеранов. Это было нечто дотоле неслыханное, знак того, какое большое значение царь придавал управлению этим городом. Для сбора налогов тоже был назначен македонянин, в отличие от Египта. Царь в значительной мере препоручил управление Египтом грекам, Вавилония же и Запад были предоставлены прежде всего македонянам.
Более месяца Александр отдыхал и наслаждался властью в Вавилоне. Его войска, как обычно, пользовались гостеприимством и соблазнами «распутного города». Позднее воины рассказывали много забавного о проделках вавилонского полусвета. Было, по-видимому, начало декабря, когда войско снялось и после двадцатидневного марша и длительного привала в Ситтакене достигло второго крупного центра Вавилонии — Суз. Тамошний сатрап выслал навстречу царю своего сына и был милостиво оставлен на своем посту. К нему также был приставлен македонский стратег. Комендантом крепости был назначен один из приближенных Александра, под командой которого осталась тысяча македонских ветеранов. Столь большие предосторожности объясняются тем, что в Сузах находилась значительная часть государственной казны. Огромные количества драгоценного металла освобождали теперь Александра от всяких финансовых забот. Вполне естественно, что он мог доверять такие богатства только своим соотечественникам.
В Сузах Александр провел символическую церемонию — воссел на трон Ахеменидов. Тем самым он закрепил свое право, притязание на которое выразил, бросив некогда копье на азиатский берег Геллеспонта. Здесь были также захвачены бесчисленные сокровища дворца, среди которых находилось и немало предметов из добычи, завоеванной персами во время греко-персидских войн. Статуи Гармодия и Аристогитона, похищенные некогда из Афин, Александр немедленно отослал обратно. В Сузах Александр оставил семью Дария и его свиту, которые попали в его руки в Дамаске. Он послал Мевеса в Левант, поручив ему сменить управляющего финансами в этой области. Менее получил большие суммы денег, с помощью которых должен был оказывать поддержку Антипатру в его войне со Спартой.

Александр имел возможность оставлять повсюду большие войска. Это было связано с тем, что пришли наконец подкрепления под командованием Аминты. По всей вероятности, первые колонны присоединились к войскам Александра уже в момент выступления из Вавилона, а остальные подошли во время похода и вступили в Сузы. В общей сложности эти подкрепления составляли примерно 15 000 человек: сюда входили македоняне (около половины), фракийцы и греческие наемники. Благодаря включению в армию этих подкреплений, Александр смог ввести в македонских подразделениях некоторые организационные нововведения. В частности, в фаланге были не только пополнены имевшиеся полки, но и создан еще новый, седьмой полк.
Проведя переформирование, можно было продолжать поход. Александр начал его особенно уверенно. Он всегда считал себя исключительно талантливым, чувствовал превосходство своей армии и ее отдельных подразделений, не сомневался в ее инженерном искусстве и технике. Но с юных лет он привык видеть свою кассу почти всегда пустой, а теперь представлял самую могущественную в финансовом отношении державу мира. Кроме того, большая часть принадлежавшего ему золота и серебра была в любую минуту в его полном распоряжении.
Вступая в Перейду, Александр с большим облегчением узнал о победе, одержанной Антипатром в конце лета 331 г. до н. э. под Мегалополем над энергичным царем Спарты Агисом III. С этой победой рушились планы врагов воспользоваться победоносным маршем Александра на Восток, чтобы нанести удар на Западе.

В ЭКБАТАНАХ

Ни в Месопотамии, ни в Западном Иране Александр не основал ни единого значительного города. Он встретил здесь уже сформированные центры, которые ему были нужны как опорные пункты новой торговли и нового образа жизни. Персеполю при этом пришлось плохо, но к Сузам и Вавилону Александр отнесся дружески. Царь считал, что центром Среднего Востока станут Экбатаны. Здесь, а не в Вавилоне должны были находиться резиденции Пармениона и Гарпала. Вероятно, царь уже в это время имел в виду завоевание всего Персидского царства. Ведь только при этом условии он мог сделать центром своего тыла Экбатаны, расположенные так далеко на Востоке.
Как мы уже говорили, Гарпал бежал из Киликии. Александр, однако, сумел уговорить друга своей юности вернуться и снова доверил ему войсковую казну. Гарпалу предстояло принять в Экбатанах руководство основанным здесь четвертым финансовым управлением. В него вошли только что завоеванные провинции — Месопотамия, Сузиана и Иран. Управление должно было заботиться, так же как и подобные учреждения в Леванте, Малой Азии и, вероятно, в Египте, о снабжении войска и вообще о всех видах связи в государстве. Таким образом, эти управления должны были заниматься не только финансами, но и средствами связи. Для операций Александра на Востоке Экбатаны стали превосходным опорным пунктом в тылу. Все распоряжения царя доходили в первую очередь до Гарпала, что было связано с большой ответственностью, но вместе с тем давало последнему и большую власть. Однако широко распространенное мнение о том, что Гарпал осуществлял надзор за всеми финансовыми управлениями и был даже своего рода министром финансов, совершенно бездоказательно. Вероятно, значение Гарпала было выше, чем его коллег, только благодаря тому, что именно в его области находились все персидские хранилища драгоценных металлов. На него был возложен надзор за этими сокровищницами и, более того, право их использования. Поэтому полномочия Гарпала превосходили полномочия западных финансовых управителей.

У Александра были широкие планы относительно персидских сокровищ. Он не собирался оставлять их в хранилищах, а хотел отчеканить из них монету и пустить ее в обращение, чтобы оживить таким образом всю экономику. Для выполнения этой важной задачи Гарпал весьма подходил. Он и должен был осуществить ее в Экбатанах.

Относительно количества захваченных Александром драгоценных металлов мы располагаем многочисленными, но противоречивыми сведениями. Для Суз эти данные колеблются между 40000 и 50000 талантов, Персеполь, по сведениям Клитарха, дал даже 120 000, Пасаргады — 6000. У Гарпала в Экбатанах скопилось 180 000. Доставка золота из Персиды в Мидию потребовала большого количества транспорта. По всей вероятности, часть добычи из Суз была также переправлена в Экбатаны. Однако большая часть того, что находилось в Сузах, бесспорно, оставалась там до самой смерти царя, так же, по-видимому, как и в Персеполе.

Александр, получая, таким образом, все новые и новые средства, быстро их расходовал. Делать подарки он любил еще в юности. Но для народного хозяйства того времени колоссальный рост денег в обращении означал переход к новой, отнюдь не счастливой во всех отношениях эпохе.
Парменион также должен был оставаться в Экбатанах. Еще с 334 г. до н. э. царь стремился отстранить его от руководства. С момента, когда было отвергнуто второе предложение Дария, между ним и Александром помимо напряженности в личных отношениях наметились также разногласия в военных и политических вопросах. Особенно ухудшились их отношения, когда царь стал притязать на то, чтобы считаться сыном Аммона и на предреченное ему этим богом мировое господство. Со времени Гавгамел пошатнулось и положение Пармениона в главном штабе. Влияние полководца упало еще и потому, что один из его сыновей, Гектор, ближе всех стоящий к Александру, во время пребывания в Египте погиб, утонув в Ниле. Теперь никого уже не интересовало, одобряет ли Парменион назначение иранских наместников и признает ли поджог дворца в Персеполе правильным. Не следует, однако, думать, что отношения между царем и его сподвижником стали откровенно враждебными. Еще в Сузах царь подарил Пармениону дворец Багоя. Александр по-прежнему доверял ему, когда речь шла об организационных делах, и поэтому назначил его на должность, которая казалась царю полезной во всех отношениях. Оставив Пармениона в Экбатанах, он избавлялся от его критики и предостережений. Вместе с тем Александр получил возможность передать командование левым флангом энергичному Кратеру, и, наконец, он теперь мог быть уверенным, что Средний Восток находится под надежным надзором. Насколько назначение Пармениона окажется впоследствии опасным для Александра, царь тогда еще не подозревал.

Непосредственной задачей Пармениона являлась отправка золоте из Персеполя. Ему также было приказано провести военную экспедицию в Северную Мидию и область кардухов вплоть до самой Гиркании. 6000 македонян, которых оставили ему для перевозок, отставший из-за болезни Клит должен был впоследствии привести к Александру. Большинство же греческих наемников, как пеших, так и конных, вместе с фракийцами остались на постоянных квартирах в Мидии как тыловая армия под командованием Пармениона. Несомненно, что комендант крепости Экбатан тоже был непосредственно подчинен Пармениону.
Вот и все, что можно сказать о новом положении Пармениона. Мы видим, что возникшая напряженность еще не носила характера взаимной вражды; вражда возникла, только когда после смерти Дария Александр перенял нравы восточных властителей и начал последовательно уравнивать побежденных и победителей со всеми вытекающими отсюда последствиями. Только тогда македонские ветераны стали причинять ему серьезные неприятности.
Экбатаны, впрочем, не могли надолго удержать свое главенствующее положение. После того как Парменион был убит, должность его осталась никем не занятой.

Вероятно, одна часть подчиненных ему войск была оставлена в Мидии, другую Александр еще при жизни Пармениона перевел на Восток, а третью — в Сузы. Важно отметить, что Гарпал в последующие годы тоже покинул Экбатаны и перебрался в Вавилон. Когда царь в 325 г. до н. э. вернулся из Индии, Вавилон занял ведущее место и в его планах. За это время произошли значительные перемены в географических представлениях Александра. Он и раньше любил Средиземное море, единственное, которое тогда знал. Теперь же им овладела страсть к внешнему морю — океану — и ко всем впадающим в него рекам. Если в 330 г. до н. э. его восточные устремления были ограничены сухопутными путями через Экбатаны в Бактрию и Индию, то в 324 г. он уже помышлял о речных и морских путях. Теперь он полагал, что новым центром на Среднем Востоке должен стать Вавилон.

ЦАРСКИЙ ПЛАЩ

История великой Персидской державы была завершена ужасной сценой. Когда в памятное июльское утро 330 г. до н. э. Александр подоспел — уже не для того, чтобы схватить Дария как противника, а чтобы спасти его от насилия со стороны его же приближенных,— он застал царский лагерь полным смятения: брошенные упряжки с поклажей, которую теперь распродавали, растерянная свита царя, позабывшая свой долг, и стенающие женщины. Когда среди этих обломков, выброшенных волной всемирной истории, Александр стал разыскивать Великого царя и его палачей, убийцы уже исчезли. И подобно тому как бросают волкам что-нибудь из одежды, чтобы выиграть время, так и они оставили преследователю свою жертву. Смертельно раненного владыку обнаружили наконец в повозке, но он умер раньше, чем к нему подвели Александра.

Нечасто случается, чтобы мировая история так ощутимо в короткий, но трагически значительный час резко изменила свое течение, как это произошло, когда Александр предстал перед обезображенным трупом своего противника. Горькая трагедия распада, низведенного до самого предела, вызывала теперь сочувствие победителя. Источники рассказывают о глубоком потрясении, которое охватило царя при этом зрелище.
Это чувство передалось не только участникам трагедии и современникам: даже тех, кто анализировал это событие позже, охватывала дрожь. Естественно, что это чувство выразилось в стремлении приукрасить сцену романтическими чертами. Начало подобной традиции было положено уже во времена Александра, а поздние авторы так неумеренно следовали ей, что нам подчас трудно отделить подлинные события от их буйной фантазии.
Поэтому можно вычеркнуть все, что сообщают о золотых цепях, о нищенской дорожной повозке, о том, как блуждала без поводыря эта упряжка и как нашел ее у безлюдного ручья воин, пожелавший напиться воды, о последних словах и рукопожатии умирающего. Истинность таких рассчитанных на чувства читателя картин остается весьма сомнительной.
И только один факт выделяется в этих зарослях досужей словоохотливости. Мы находим его у Плутарха, который всегда избирает наиболее достоверную начальную традицию.Так вот, по Плутарху, Александр снял свой плащ и, раскинув его над мертвым, укрыл его. Такое не могли сочинить риторы: здесь виден характер Александра со столь свойственным ему мастерством символических действий. Вспомним копье, которое он метнул при высадке на азиатский берег, или факел, которым он поджег дворец в Персеполе,— и станет ясно, что за вызовом на бой и свершением суда должно было последовать новое действо — примирение, упразднение вражды. Оно-то и выразилось в этом покрытии плащом. Притом все это никоим образом не было надумано. Царь действовал по естественному побуждению, следуя вдохновению минуты, или, лучше сказать, вдохновение руководило им. Так Александр придал этой и без того великолепной сцене священный дух примирения.

Этот милосердный поступок имел громадное значение. Завершился некий всемирно-исторический раздел, и теперь наступил великий час: Александр поверил в возможность начать новую, мирную главу истории. Решительным образом остановить «перпетуум-мобиле» истории — вечную ненависть и вражду — такова была его воля. Царь был далек от гордыни многих триумфаторов: его не опьяняла идея беспредельного мщения, упоения бесправием побежденных. Впредь вообще не должно быть никаких победителей. В той мировой державе, которая виделась Александру, им не было места.
Именно здесь и раскрывается вся грандиозность задуманного царем предприятия. Покрытие плащом символизировало не более и не менее как попытку ликвидировать вечное противостояние Востока и Запада. До сих пор это были два мира, нередко удачно восполняющие друг друга в своих противоположностях, но чаще враждебные и, во всяком случае, чуждые друг другу. Мы, далекие потомки, знаем теперь, как трудно было преодолеть это противостояние, как впоследствии не справились с этой задачей ни Антоний, ни Траян; даже сам Цезарь не смог перебросить мост через эту пропасть; мы знаем, что за Ассирией, Вавилоном и Персией последовало и должно было последовать противостояние Парфии, Сасанидов и ислама.
Так что кто упрекнет Александра в том, что он дерзнул объединить несоединимое, не обладая еще тем опытом, который пришёл позднее? Мы не станем сейчас ставить вопросы, было ли это предприятие бессмысленным в его время; насколько завоевания, необходимые для этого, пусть и совершаемые с лучшими намерениями, неизбежно вызывали сопротивление; сколько тяжких жертв этот план требовал со стороны уже сложившихся обществ. Все эти вопросы встанут перед нами впоследствии — в том же порядке, как они появлялись по воле или же против воли царя.
Но когда он преклонил колена перед телом своего противника и так бережно укрыл покойного плащом, не было еще никаких вопросов и никаких проблем, был создан только образ любви и добра в его всеохватывающей широте. А когда он поднялся, то был уже Великим царем, Ахеменидом, персом, который впредь щедро награждал за преданность Персии и мстил за ее поношение. Он ведь никогда не был вполне македонянином, так что вряд ли мог стать совершенным персом, да этого и не требовалось. Александр был в первую очередь национальным царем по крайней мере настолько, насколько был к этому способен по своей сверхнациональной сущности, иначе говоря, в рамках мировой державы и ее интересов. Так повелевал ему не только холодный разум, но и сердце, движимое велением минуты. В этот час Александр, может быть, и на самом деле испытал почти самозабвенную любовь, и этот часто столь мрачный мировой демон предстает здесь перед нами как истинный образ света, как герой милосердия.

Александр отправил тело своего предшественника в Персию для торжественного погребения, со всеми царскими почестями в скале персепольской царской усыпальницы. Этот акт милосердия был образцом рыцарства. Не отказав в последних почестях своему врагу, Александр поступил так, как некогда Ахилл с Гектором и Одиссей с Аяксом, т. е. как настоящий эллин.

ЧЕРЕЗ АРИЮ И АРАХОЗИЮ

В этом море неизвестных восточных просторов с его волнами национальной непокорности македонское войско прокладывало себе путь, подобно одинокому исследователю, совершающему кругосветное путешествие. О дорогах и о географическом расположении селений Александр узнавал от своих персидских подданных и вельмож. Когда он — по-видимому, в Задракарте — набрасывал план своего нового предприятия, в его распоряжении уже были необходимые сведения о дорогах и других путях сообщения. Он знал о Большой восточной дороге, которая в провинции Ария раздваивалась, причем северное ее ответвление достигало Бактры, а южное — вело через Дрангиану и Арахозию в Кабульскую долину и дальше в Индию. Ему, пожалуй, было также известно, что существовал прямой путь из Бактры в район Кабула через высокогорный массив и что таким образом северная дорога соединялась здесь с южной.
Александр двинулся Большой дорогой и в Сузие (неподалеку от нынешнего Мешхеда) принял знаки покорности от сатрапа Арии Сатибарзана. Царь воспринял это как очередной успех своей миролюбивой политики, помиловал наместника и даже подтвердил его полномочия, несмотря на то что тот принадлежал к числу убийц Дария. Александр оставил здесь сорок всадников под начальством Анаксиппа — по-видимому, с заданием защищать население от грабежей со стороны проходящих войск. Будущее очень скоро показало, как сильно царь переоценил значение своей политики терпимости и как недостаточны были его мероприятия по охране столь важной в стратегическом отношении Арии.
Между тем из Бактрии поступило сообщение, что Бесс взял имя Артаксеркса и называет себя Великим царем. Чтобы захватить узурпатора, Александр пошел по восточной дороге, а затем свернул на север. Отряды пехоты, которые он вызвал из Мидии, явились своевременным подкреплением.
Александр уже собирался нанести решительный удар, как вдруг пришло ужасное известие, которое заставило изменить все планы: Ария взбунтовалась, Анаксипп и его всадники вырезаны, вероломный Сатибарзан во главе восставших вербует войско в своей столице Артакоане. Все связи с тылом были отрезаны. Александр надеялся одним львиным прыжком-маршем сломить сопротивление у себя в тылу. Он бросился в путь с легкими войсками, оставив на месте часть армии во главе с Кратером.

Александр не дал войскам зимней передышки. Немного задержавшись у ариаспов, в январе или феврале 329 г. до н. э. он направился в Арахозию. Покорение этой страны, должно быть, не вызвало особых затруднений. Умудренный опытом, полученным в Арии, царь в виде исключения отошел от своего правила ставить сатрапами персов. Однако это никоим образом не означало отхода от принципа терпимости. Наместником Арахозии стал Менон, получивший в свое распоряжение воинское соединение из 4000 гоплитов (по-видимому, греческих наемников) и 400 всадников. Царь мог себе позволить оставить их, так как с запада пришло новое пополнение.

Резиденцией и основным лагерем Менона, по-видимому, уже тогда стал район нынешнего Кандагара, который вскоре тоже был назван Александрией. Возможно, царь основал в районе Гильменда и еще одну Александрию. Подобно Александрии Арианской и Профтасии, этот город был возведен не только с целью обеспечивать мир и безопасность в этом регионе. Здесь выявилось нечто новое, чего не было в Персии, Мидии, Гиркании и Парфии: греческому полису не только на Переднем Востоке, но и в Иране предстояло стать зародышем будущей имперской цивилизации. Таким образом, при всей политике терпимости для Восточного Ирана тоже предусматривалась полисная цивилизация, которая должна была исходить из мест, населенных ветеранами.
В течение зимних месяцев войско сильно страдало от снегопадов. По пути к Паропамисадам пришлось совершить переход из района Аргандаба в верхнекабульскую долину; войску пришлось нести тяжелые лишения во время марша по заснеженным яйлам (плоскогорьям). Многие простудились, некоторые ослепли. Александр, как обычно, помогал и заботился о воинах. Трогательная картина: царственный сверхчеловек крепкой рукой поддерживает измученного походом ветерана; сознание, что полководец ближе всего к ним в самые тяжелые минуты, вдохновляло воинов и помогало им переносить лишения.
Вступив в Кабульскую котловину, войско оказалось у ворот Индии. Но пока следовало победить врага по эту сторону гор и тем самым завершить завоевание Персидской империи. Однако можно не сомневаться в том, что Александр уже задумал дойти до океана.
Эти планы в немалой степени способствовали основанию новых городов: здесь тоже была возведена новая Александрия. Примечательно, что город прилегал к Гиндукушу в том самом месте, где Бактрийская дорога выходила из ущелья. По-видимому, эта дорога была царю важнее, чем южная. Он хотел, покорив Бактрию, воспользоваться ею еще раз, чтобы достичь Индии.
Александр заселил новый город и прилегающую местность ветеранами и несколькими тысячами местных жителей. Сатрапом Паропамисад снова был назначен перс, к которому, однако, приставили наблюдателя-епископа.

Как только проходы через высокогорье очистились, Александр тронулся в путь и устремился в Бактрию. Перед войском стояла задача форсировать могучий Гиндукуш. Все до последнего воина считали это самой трудной задачей, которая когда-либо стояла перед полководцем или армией. Что Балканские горы, Тавр или даже Эльбурс против этого громадного «края земли»? «Краем земли» греки сперва считали регион Черного моря, где находился покрытый снегами Кавказ. Полагали, что Гиндукуш — часть Кавказа, и гордились тем, что наконец-то преодолеют его. Волна романтического воодушевления, вызванная безмерностью испытаний и достижений, снова охватила войско. Открывались области, которые до сих пор казались мифическими, и воины ощущали себя творящими миф. Поэтому, когда натолкнулись на огромную пещеру, то решили, что именно здесь страдал Прометей; нашлись даже цепи и гнездо орла-мучителя. Македонянам казалось, что до них только Геракл добирался сюда, чтобы освободить страдальца. Разве после этого не должен был Александр предстать перед войском новым Гераклом? Царь, надо думать, приветствовал эти окрыляющие фантазии и одобрял их, тем более что они, по существу, отвечали его собственным мыслям и чувствам. Но понимал ли Александр, что сам он больше (хотя бы и без пещеры с орлом) похож на бунтовщика Прометея?
В такие высокие минуты царь и армия были единодушны. Но то, что Александру было присуще всегда, ибо он сам был воплощением невероятного, к его людям приходило только в минуты вдохновения. Им нужен был могучий прилив новых чувств, чтобы заглушить тихую мелодию тоски по родине и печальные стоны от каждодневных лишений.
Казалось, больше не было нужды продолжать войну и можно в мирных условиях осваивать завоеванную территорию. Еще в Бактрах Александр возобновил связь с Арией и назначил сатрапом Бактрии и Согдианы Артабаза, что было воспринято местной знатью как дружественный жест и вызвало чувство благодарности к царю. Аорн пришлось укрепить, а в Арии заменить ненадежного Арсака Стасанором: в этой провинции и после военных успехов требовалась твердая рука. Что касается усмирения Согдианы, то здесь символично было поведение мага Магодара, перебежавшего от Бесса к Александру, которое было похоже на предательство местной знати, выдавшей Бесса. Теперь войско могло без затруднений двигаться по персидской царской дороге до Марканды, столицы этой провинции. Конницу пополнили без труда и дошли до Яксарта (Сырдарьи), нигде не встретив противника. На этой реке, которая была границей между персами и скифами, царь решил основать очередную Александрию. Здесь, на краю света, предстояло возникнуть городу, населенному эллинскими наемниками, македонянами, а также местными жителями; отсюда должна была исходить дальнейшая эллинизация иранского Востока.

НАРОДНАЯ ВОЙНА В СОГДИАНЕ


Чтобы лучше понять мятеж, который на два года отвлек все силы Александра и нанес ему больший урон, чем какая-либо другая война, нужно остановиться подробнее на местных условиях. Уже описанное выше географическое положение Согдианы давно приучило жителей культурных оазисов к разнообразнейшим способам самозащиты. Каждое селение было огорожено стенами: там, где не хватало камня, они строились просто из дерева, но благодаря сухости климата были настолько крепки, что могли устоять перед легкой атакой. К тому же многие селения находились под защитой собственных цитаделей. Гористая часть Согдианы давала возможность укрыться в горных гнездах, неприступных или казавшихся неприступными — во всяком случае, тем, кто держал там оборону. Ну а если существовал дружеский союз с кочевниками (это, разумеется, в самом крайнем случае), открывалась и еще одна возможность — ускользнуть в пустыню. Наконец, защитой страны служило и то обстоятельство, что оазисы перемежались территориями, совершенно лишенными источников; пришельцев пугали также болезни, возникавшие от скверной питьевой воды.

Сам Александр оставался пока во вновь основанном городе, который он отстраивал силами своих воинов. Прибегнув к местным методам строительства из лёсса, он сумел воздвигнуть стену вокруг города за двадцать дней и таким образом укрепить этот -новый оплот своей державы. Между тем скифы не желали уходить с противоположного берега, и Александр ответил на их вызов. Уже самой организацией переправы через реку он продемонстрировал превосходство своей тактики, а затем, освоившись со скифскими методами ведения войны, обратил кочевников в бегство. Александр гнал их далеко в глубь страны, не обращая внимания на болезнь, которую приобрел из-за неосторожного употребления скверной местной воды.
В это время решилась судьба воинских подразделений, посланных на помощь осажденной Маракавде. Когда они приблизились к городу, Спитамен снял осаду и отступил в район нижнего Политимета, сумев мастерски завлечь противника. На краю пустыни македоняне наткнулись на скифов-кочевников. Спитамен, соединившись с их конницей и выбрав удачный момент, перешел в наступление и напал на усталое войско, только что совершившее марш-бросок от Яксарта, не имевшее ни лучников, ни свежих коней. То-то было удовольствие испробовать на измотанном противнике всю скифскую тактику: неожиданные атаки и отступления, сопровождаемые смертоносным обстрелом лучников. В полной растерянности македонянам пришлось отступить к Политимету. Единого командования не было, и колонны потеряли между собой связь, многие подразделения охватила паника. У реки и в самой реке началась резня. Нечто подобное произошло позднее с римлянами в битве при Каррах. По сообщению Аристобула, только 300 пехотинцам, да четырем десяткам всадников удалось спастись. Одержав победу, Спитамен сразу же вернулся под Мараканду и вновь вынудил македонян укрыться в крепости.

Дольше медлить было нельзя. Престижу македонян был нанесен тяжелый удар, а крепость Мараканда с минуты на минуту могла пасть. Поэтому Александр поспешил к согдийской столице, взяв с собой самые подвижные части. Когда Спитамен узнал о приближении царя, он тотчас оставил Мараканду и вместе с конницей исчез в пустыне. Александр бросился за беглецом, но не догнал его. Пришлось удовольствоваться разорением обширных областей Согдианы, особенно низовья Политимета, и наказанием местного населения. Оборудовав несколько крепостей и передав командование ими Пев-колаю, Александр до наступления зимы вернулся в Бактрию. Здесь тоже вспыхивали мятежи, но связи с Западом были надежнее, и армия снабжалась лучше.
Так кончился 329 год. Горные районы на востоке Согдианы, где укрылись многие повстанцы, остались недосягаемы. Все жители Согдианы были на стороне Спитамена, все еще не побежденного, успехи которого вселяли отрадную надежду. Попытка достичь взаимопонимания с мечом в руках обернулась первой серьезной неудачей.
Александр перезимовал в Бактрах, столице провинции, занимаясь пополнением войска. В это же время решилась и судьба Бесса: собранный в лагере совет вождей признал его виновным. По персидскому обычаю, царь распорядился отрезать ему нос и уши и отправил его в Экбатаны, где ему предстояло принять смерть на глазах собрания персидско-мидийской знати.
Интересно отметить, что этот карательный акт должен был произойти не в Сузах или какой-либо другой резиденции собственно Персиды, а именно в Экбатанах, древней столице Мидии. Очевидно, Александр и после смерти Пармениона по-прежнему намеревался создать восточный центр своей империи в Экбатанах.
На следующий год царь начал постепенно покорять северо-восточную часть страны. В Бактрии и Согдиане он хотел упрочиться окончательно. Требовалось укрепить обратные коммуникации через Арию и Парфию, для чего следовало овладеть Маргианой. Необходимо было также закрыть Спитамену и его союзникам — кочевникам доступ в богатые районы страны и вынудить их к обороне. Что касается оседлого населения Согдианы, то царь решил править им строго, но милостиво; собирался ли он при этом использовать трения между мирным крестьянством и воинственным всадничеством, установить трудно. Но уж, конечно, он мог надеяться на то, что старая вражда между кочевниками и оседлым населением в конце концов сыграет свою роль, даже если сейчас они и в сговоре. И еще одно стало ясно Александру за последний год: бесперспективно надеяться на взаимопонимание, основываясь лишь на своих правах на персидский престол, и искать симпатии, потворствуя персам. Выдав Бесса, Согдиана сама отвернулась от идеи Ахеменидской державы, так что если уж договариваться с согдами, то надо стараться найти с ними общий язык, минуя персов.

Весной 328 г. до н. э. мы застаем Кратера с большим войском уже вне Бактрии, на западе. Вероятнее всего ему в сотрудничестве с сатрапами Парфии и Арии было поручено обеспечить обратные коммуникации и с этой целью прежде всего завоевать Маргиану. Эта местность, расположенная между Парфией и Согдианой, своими пустынями вдавалась глубоко на юг и на протяжении сотен километров примыкала к царской дороге. Посреди этих песчаных равнин располагался плодородный оазис Мерв. Кому принадлежал он, тому принадлежала и Маргиана. Тут-то, нужно полагать, Кратер по поручению царя и основал новую Александрию, а заодно несколько ленных пунктов вдоль реки.
Для завоевания бактрийской территории Александр выделил четыре полка фалангистов, поручив каждому из военачальников усмирить население на отведенной ему территории. В пограничных местечках по краям пустыни были размещены гарнизоны; возможно, уже тогда была основана и бактрийская Александрия, местоположение которой нам неизвестно.
Что касается Согдианы, то зимой события там развивались весьма неблагополучно. Певколай располагал лишь несколькими опорными пунктами; Артабаз, хоть и был назначен сатрапом не только Бактрии, но и этой провинции, авторитетом здесь не пользовался. Страна подчинялась в основном возвратившемуся Спитамену; значительная часть непокорного населения засела в укрепленных городах и крепостях. Тогда Александр решил устранить всякое сопротивление, тщательно прочесав страну. Сам он направился в Мараканду, чтобы навести там порядок, а четыре других полководца занимались усмирением провинции. Поскольку они располагали превосходящими силами, обещали милость сдавшимся, усмирение не потребовало больших усилий, тем более что сам Спитамен снова ушел к кочевникам.

Когда наконец вся армия объединилась в Мараканде, Александр поручил Гефестиону основывать и укреплять новые города, так как прежние почти все были разрушены войной. В этих городах наряду с местными жителями должны были селиться ветераны-наемники, создавая опору против кочевников, а заодно и против местного согдийского сепаратизма; они должны были способствовать проведению в жизнь общегосударственных планов. Сам Александр совершил в это время еще несколько небольших походов.
Между тем Спитамен готовился к новому удару. Он постоянно отыскивал самое слабое место у противника и всегда был превосходно информирован о его передвижении. Когда Спитамен в союзе с массагетами внезапно ворвался в Бактрию из Туркменской пустыни, никто не ожидал его там. Ему легко удалось выманить из-за стен ни о чем не подозревавший гарнизон и уничтожить его. Затем он прорвался до самых Бактрийских ворот. Но тут ему пришлось столкнуться с алчностью своих союзников, пожелавших вернуться домой с богатой добычей. Горстка оставшихся в Бактрии македонян бросилась за ними в погоню, отбила награбленное, однако на обратном пути попала в засаду, устроенную Спитаменом, и была почти полностью перебита. Теперь массагеты снова были обременены добычей. «Скифские» кочевники всех времен оказывались в таком положении — совершенно беспомощными, как переваривающие пищу змеи. Это впоследствии губило и парфян и персов. Вот и теперь массагеты неожиданно наткнулись на Кратера, который явился, по-видимому, из Маргианы и смял их колонну. Разумеется, захватчики тут же побросали все и обратились в бегство, однако были настигнуты и втянуты в довольно тяжелое для них сражение. Наконец им удалось достичь пустыни и рассеяться в ней.

В конце лета Александр снова в Мараканде. Мы узнаем о поездке царя на охоту — возможно, в верховья Политимета, где он ждал Гефестиона и Артабаза. Артабаз стал просить освободить его от поста наместника. Он не хотел больше оставаться в своей беспокойной провинции. Просьба была удовлетворена, причем царь решил не назначать преемником Артабаза перса. Персов здесь уже не уважали, а согдам нельзя было доверять, так что лучше всего было назначить македонянина. Выбор пал сначала на Клита, а после его смерти,на Аминту.

Наступающую зиму Александр намеревался вместе с войском провести в глубине Согдианы, в Навтаке, а для защиты от набегов из пустыни выделил находившуюся в постоянной готовности армию Кена. К этой армии впервые были присоединены контингенты из Бактрии и Согдианы — признак того, что проводимая Александром политика взаимопонимания возымела наконец действие.

Желая восстановить свой пошатнувшийся авторитет, Спитамен вместе со своими союзниками — массагетами решил нанести удар по армии Кена. Однако Кен не только его отразил, но и нанес противнику ответный удар. Это был конец. Согдийское и бактрийское всадничество, до сих пор упорно сопротивлявшееся, утратило мужество и сдалось Александру. Лишенный какой-либо поддержки, Спитамен присоединился к обращенным в бегство массагетам. Кочевники безжалостно грабили согдийских беженцев и не скрывали своего разочарования. Их надежды на доживу не сбылись; теперь стало рискованно селиться даже вблизи богатых областей (это было насущной потребностью многих кочевников), ибо в столкновениях сказывалось явное превосходство македонской конницы. На следующий год можно было ожидать нападений македонян, которые прогонят скот с последних пастбищ и обрекут людей на голод. Так приблизительно размышляли массагеты, когда решили выдать Спитамена и попросить мира. Зимой 328/27 г. до н. э. Александру в знак покорности была прислана отрубленная голова этого мятежника.

По мере развития событий Спитамен стал настоящим государственным деятелем, и следует признать, что он использовал все свои возможности умело, энергично и осмотрительно. Он терпел поражения, но, несмотря на это, был отличным бойцом, более того, гениально умел использовать малейшую слабость и ошибку врага. Поражением своим он обязан численному и военному превосходству противника, своему мезальянсу с кочевниками и несоизмеримости собственных сил с мощью империи, управляемой Александром.
Во время зимовки Александр предпринял некоторые перестановки среди управляющих провинциями. Фратаферн блистательно проявил себя в Парфии, и теперь царь передал под его начало также область амардов и тапуров, так как сатрап этих областей совершенно не справлялся со своей задачей. Атропат, управлявший Мидией еще при Дарии, вновь получил эту провинцию вместо ненадежного Оксидата. В Вавилонии после смерти Мазея Александр поставил перса. По всему видно, что царь старался выделить тех своих иранских помощников, которые действительно удовлетворяли его требованиям. И надо признать, что среди них нашлись-таки опытные, вполне лояльные и безупречные в отношении административного управления. Все это имело особое значение, так как Александр мог тогда в последний раз обстоятельно заняться вопросами управления своей империи.

Действительно, зимой 328/27 г. до н. э. положение радикально изменилось: капитуляция согдийского всадничества, группировавшегося вокруг Спитамена, убийство последнего и мир с массагетами — все это позволяло надеяться на скорое окончание мятежа и давало простор новым планам. Мы еще расскажем о том, как мало привлекала Александра мысль блуждать по бесконечным просторам северных пустынь. Сейчас ему было важно освоить ойкумену, т. е. всю заселенную территорию. При этом его, конечно, больше привлекал загадочный Дальний Восток, земля чудес — Индия. Об этом он думал, еще когда основывал Александрию под Гиндукушем. Вот куда устремлялись его мысли, пока он оставался в Навтаке. Но предстояло еще уничтожить последние очаги согдийского сопротивления. Располагались они на юго-востоке горной области и, служа прибежищем недовольным князьям, всегда могли стать опасными. Чтобы нанести по ним последний удар, Александр снялся с зимних квартир слишком рано по согдийскому климату. Поэтому экспедиция была связана с серьезными испытаниями для воинов: сперва весенние грозы, а затем снег в горах, холод и голод, И все-таки за короткое время удалось невозможное, ж самому неприступному оплоту непокорных пришлось отказаться от сопротивления перед лицом несомненного технического превосходства македонского войска.
Когда Александр, подойдя к Ариамазу, одному из таких горных гнезд, пообещал помиловать сдавшихся, защитники крепости подняли его на смех, так как им казалось, что их вознесшаяся к небу крепость доступна лишь крылатому противнику. Тогда царь призвал к действию своих специалистов по горной войне, которых у него насчитывалось около трехсот. Опытные скалолазы под покровом ночи с помощью веревок и топоров поднялись на отвесную скалу, возвышавшуюся над крепостью. Правда, при этом человек тридцать сорвалось в бездну, но на следующий день крепости Ариамаз ничего не оставалось, как капитулировать.
Вторая, такая же как будто неразрешимая задача возникла при взятии крепости Хориена, защищенной со всех сторон ущельями. Здесь могло выручить только саперное и инженерное мастерство. Используя имеющийся в изобилии хвойный лес, строители соорудили лестницы, с помощью которых спустились на дно ущелья. После этого там был возведен своего рода помост, под которым мог протекать ручей. На помосте неустанно изо дня в день воздвигался настил, который в конце концов должен был заполнить все ущелье. С него и намеревался Александр штурмовать крепость. Если учесть, что одновременно с этими работами приходилось сооружать еще и стены, защищающие от непрерывного обстрела врага, то трудно переоценить высокое техническое мастерство строителей. Того же мнения были и защитники крепости, которые почли за лучшее просить пощады, не дожидаясь окончания этих работ.

Вместе с военным пришел и значительный моральный успех. Александр вообще был склонен к милосердию; случай проявить его представился царю и на этот раз. В крепости Ариамаз была захвачена семья влиятельнейшего из местных владык — Оксиарта, а к этой семье принадлежала Роксана, слывшая первой красавицей в Персии. Александр тотчас же воспылал страстью к этой девушке и принял ее отца с почестями. Пренебрегая правом победителя, Александр решает сделать Роксану супругой и царицей своей громадной державы. Дочь Артабаза, Барсина, сопровождавшая его последние годы и незадолго до этого родившая ему сына, была отпущена. Свадьбу отпраздновали прямо в крепости Хориена торжественно и согласно иранским обычаям. Вполне возможно, что тут сказалась и унаследованная от Филиппа склонность отдаваться без малейшего промедления едва зародившемуся любовному чувству.
Так или иначе, задача покорения не только страны, но и ее хозяев была в основном достигнута. Когда Александр наконец понял, что недостаточно учел особый уклад жизни местного населения, он попытался исправить свою ошибку. Уже в 329 г. до н. э. Александр помиловал тридцать осужденных на смерть представителей местной знати, взяв с них обещание сохранять ему верность; с 328 г. впервые были введены в войско согдийские и бактрийские контингенты. Теперь родовые привилегии местных князей были подтверждены, а один из сыновей Оксиарта принят в эскадрон гетайров, приближенных к царю. Но решающее значение имело возвышение Роксаны. Александр так любил ее, что эта любовь распространилась на всю Азию, на весь Иран, в особенности на согдов и бактров. Нет сомнения, что на Александра произвело впечатление сопротивление, ему оказанное: он признал их лучшими среди иранцев. А потому согды и бактры должны были получить соответствующее уважение и почести в его державе. Сколь бы сильным ни было чувство царя к Роксане, эта торжественная свадьба имела одновременно и государственное значение: так символически воплощалась идея взаимопонимания и взаимопроникновения народов. Сам царь служил образцом будущего единения македонян и иранцев, европейцев и азиатов. Свадьба в крепости Хориена подготовляла будущие свадебные торжества в Сузах.
Оставалось, правда, несколько непримиримых местных владык, скрывшихся в окраинных восточных пределах провинции, однако Александр сам не удостоил их внимания. Он послал Кратера ликвидировать эти очаги сопротивления. Александр же направился прямо в Бактрию, чтобы там готовиться к Индийскому походу.
Таким образом, война в Согдиане закончилась вполне успешно. Жертвы, правда, были немалые. Александр потерял ближайших помощников: Эригия (умер от болезни), Карана (пал при Политимете), Клита (о нем речь впереди). Сперва царь наделал ошибок, послуживших причиной неудач, но впоследствии подтвердилась сила всего того, что составляло достоинство македонского войска и его командования: мужество и решительность, неожиданность нападений и выдержка, техническое превосходство во всех родах оружия и, наконец, главное — способность находить выход в самой необычной обстановке.
Успехи в ведении малой войны, выпавшие на долю отдельных воинских соединений, были удивительными. Однако особенно высоко следует оценить победы, одержанные македонской конницей под началом
Александра, Кратера и Кена. Именно она сумела противостоять неизвестной прежде тактике боя скифских кочевников. Ее успехи имели и политическое значение, далеко превосходившее непосредственное подчинение Согдианы: теперь орды кочевников, обитающих в глубине пустынь, беспрекословно признали авторитет Александра и его оружия.

Дела налаживались. Согдийцы поняли, что, потерпев поражение, они не могли уже сами защитить страну от кочевников и что эллинизированные города были им защитой. Их устраивало признание царем местных князей, льстила женитьба его на Роксане. Что касается кочевников, то им никто не запрещал жить по-прежнему. Словом, если кто и был недоволен, так это люди самого Александра, которых он насильно оставлял здесь, на краю земли.
Непригодными для похода или же штрафниками оказывались чаще всего греческие наемники, изредка — сами македоняне; число штрафников особенно возросло после дела Филоты. Теперь эти люди очутились на краю света без всякой надежды на возвращение. Правда, они были обеспечены землей, в городах причислялись к аристократическим кругам, служили образцом и носителями культуры. Но все это совершилось не по их воле; согласие их, если и не было вынужденным, не может считаться и добровольным: царь внушил им это согласие, но лишь на время. И вот им пришлось жить здесь, среди туч пыли и мух, довольствуясь гнилой водой. Правда, весной можно было радоваться буйному цветению растительности, летом наслаждаться редкими плодами, но всегда их мучил вопрос, как и почему они здесь остались.
Нетрудно представить себе, какую радость испытали охваченные такими настроениями поселенцы, когда в 325 г. до н. э. до них дошла ложная весть о смерти Александра. 3000 самых нетерпеливых восстали сразу, захватили Бактры и решили с оружием в руках добиться своего возвращения на родину. И даже после того как выяснилось, что известие о смерти царя — ошибка, покой в провинции восстановился не сразу; когда же в 323 г. до н. э. Александр действительно умер, уже десятки тысяч поселенцев готовы были отвоевывать силой право на возвращение.


СМЕРТЬ КЛИТА

С незапамятных времен было принято, чтобы македонский царь приглашал на свои пиры вельмож. При этом нередко случалось пили лишнее. В походе это было тем более естественно, что тело иссыхало от восточной жары, а вода была скверная. Вино привлекало уже тем, что утоляло жажду. Тут можно было забыться, но веселье иной раз переходило в ссору: как-то полководцы Кратер и Гефестион кинулись с оружием друг на друга. Мы знаем только один случай, когда Александра, опьяненного вином, охватил приступ гнева. Но царю самому пришлось более всех других жалеть о последствиях. Это была страшная ночь в Мараканде, стоившая жизни Клиту.
Давно опровергнуто мнение, что этот печальный случай произошел вследствие пьяной ссоры, что у него нет никакой предыстории и что он не имел исторического значения. Теперь доказано, что пары вина только вытащили на свет старые противоречия, загнанные вглубь процессом Филоты, но никоим образом не забытые. Оставалось немало таких людей, кому совершенно не нравился Аммон как царский отец или политика терпимости, проводимая Александром; эти люди чувствовали, что новый курс каким-то образом ведет к ущемлению основных человеческих прав. Тем не менее ветераны, служившие еще при Филиппе и помнившие прошлое, понимали, что надо молчать. Молчать! Каждый остерегался, как бы не выдать себя.

Александр знал, конечно, об этих подводных течениях, он всегда находил преданных помощников по той степени воодушевления, которую они проявляли в отношении его планов и намерений. Те, кто лишь повиновался и сохранял верность, не очень ему подходили, зато проявлявшие восторг, готовые отказаться от своих собственных мыслей и со всей страстью стремившиеся разделить его мысли заслуживали его признание, становились друзьями. Процесс Филоты послужил пробным камнем. Получили знаки царской милости, в основном в виде ответственных военных постов, те, кто поощрял бесповоротное осуждение как подозреваемого, так и его почтенного отца. Это относится, в частности, к Гефестиону и Кену, военная карьера которых началась как раз с этого момента. Но и Птолемей, видно, отличился преданностью на процессе, потому что вскоре после его окончания был назначен в личную охрану царя и мы встречаем его среди ведущих военачальников. Что касается Кратера, то ему, самому надежному полководцу Александра, некуда было уже подниматься.
Предпочтение, отдаваемое слепой преданности, отодвигало на задний план немало воинских дарований. Это хорошо заметно на примере Клита, который хоть и продвинулся после процесса Филоты, но командования над всей аристократической конницей не получил. После разделения конницы одной половиной командовал он, а другая досталась Гефестиону. Александр, наверное, охотно назначил бы последнего военачальником всей конницы, но решил пока пойти навстречу недовольным и уделить долю власти Клиту, настроенному па старинный лад, известному военачальнику времен Филиппа. При этом он, безусловно, оставался преданным Александру. К тому же царь находился в самой сердечной дружбе с семьей Клита, особенно он любил Ланику, его сестру, которая когда-то была его кормилицей. Сам Клит спас царю жизнь при Гранике. Вот почему Александр все-таки разделил конницу. Назначение Клита должно было удовлетворить всех.

Вскоре выяснилось, что Александр отнюдь не намерен подходить к обоим командующим с одинаковой меркой. Спустя несколько месяцев разделение конницы было отменено и это войсковое подразделение вообще реформировано. По сообщению Курция, Клит должен был сменить Артабаза в качестве сатрапа Бактрии . Было ли это, как полагают многие современные исследователи, проявлением особой царской милости? Пост сатрапа действительно облекал большой ответственностью, подразумевавшей командование значительными воинскими соединениями. Но кого назначил Александр на это место после печальной кончины Клита? Какого-то Аминту, ничем не отличившегося и не выступавшего прежде в качестве самостоятельного военачальника. Не следует также забывать, что в последние годы царь никогда не назначал сатрапов из высшего руководства армии. Так что назначение Клита было весьма примечательным исключением, не коснувшимся никого, кроме бывшего начальника личной копной охраны царя, т. е. привилегированнейшей части войска. Александр, может быть, и выдавал это назначение за доказательство своего доверия, однако на деле это означало удаление из круга наиболее приближенных лиц и из армии, т. е. изоляцию и своего рода опалу. Напрашивается сравнение с оставленным в Экбатанах Парменионом, вспоминается и Менандр, который воспротивился подобному назначению в момент, когда Александр отправлялся в Индию. Царь не остановился тогда перед тем, чтобы казнить непокорного.
Нетрудно почувствовать напряженность в отношениях, даже если об этом избегают говорить. Не исключено к тому же, что Клит слишком подчеркивал свою заслугу при Гранине; наконец, Александру, может статься, тягостно было видеть рядом человека, который молча его осуждает. Немудрено, что царь решает удалить его из армии под благовидным, .предлогом. И Клит понял это. Как настоящий солдат, он подчинился приказу и совладал со своей обидой. Он держался твердо, пока вино не развязало ему язык. А уж тогда прорвалось наружу все: и его гнев против нового курса в целом, и недовольство своим собственным положением.
События празднично начавшейся и трагически завершившейся ночи лучше всего описаны у Хареса, который в качестве гофмейстера наблюдал всю сцену собственными глазами. Его рассказ утрачен, но он лег в основу повествования Плутарха. Нам кажется справедливым, что современные исследователи предпочитают Плутарха. Мы также будем опираться на него в нашем рассказе.

Сперва представим гостей. Прежде всего здесь были личная охрана царя и высшие военачальники. Люди дельные, отчаянные смельчаки в бою, гордые своими заслугами. Те, что постарше, похвалялись участием в сражениях еще при Филиппе; молодежь гордилась своими подвигами в походах Александра. Среди них были и ворчливые «медведи», и алчные «волки», и хитрые «леопарды». А какое разнообразие греков, как бы отражавшее вею пестроту представителей этого народа. Здесь были и способные военачальники, и опытные чиновники, и, конечно же, краснобаи-лицемеры, шутники и льстецы. Именно эти последние и нужны были царю за ужином: это они приносили с собой остроумие и обаятельные шутки, превращая попойку в симпозиум и придавая ей необходимый блеск. Хитрые лисы и насмешливые сороки, они всегда знали что-нибудь новенькое. Их преимущество заключалось в том, что они не говорили постоянно о собственных подвигах (правда, они этих подвигов и не совершали); они говорили о деяниях царя и с восторгом грелись в лучах его славы. Александр не мешал им и милостиво выслушивал их. Наконец, здесь присутствовали и иранцы, потому что нельзя было обойти их приглашением. Среди македонской грубости и эллинской болтовни они вряд ли чувствовали себя уютно. Трудности начинались уже с языка, но особенно загадочными казались им литературные, мифологические примеры и отрывочные фразы какого-то Еврипида, которого на диво хорошо знали даже македонские рубаки, почитавшие его словно своего национального поэта. Персам оставалось вести себя сдержанно; видимо, именно поэтому источники о них не упоминают.
Вот каково было это общество гетайров и «царских гостей», которое собралось теперь в маракандской крепости. Была осень 328 г. до н. э., Клит не так давно получил свое новое назначение.
Выпито было уже порядочно. И вот когда вино разгорячило гостей, Эрида бросила среди них яблоко раздора. Сначала речь зашла, кажется, о Диоскурах и Геракле, деяния которых льстецам представлялись ничтожными по сравнению с успехами Александра. Царь одобрял высказывания такого рода, так как их распространение позволяло ему требовать от войска крайних усилий. Эта лесть являлась для него существенной частью моральной подготовки армии к дальнейшим действиям. Однако недовольным македонским патриотам грубая лесть не понравилась настолько, что Клит, и без того обозленный, высказал в конце концов прямое неодобрение.
Впрочем, нам точно известно, что прямой повод к ссоре появился позже: им послужили насмешливые куплеты греческих стихоплетов, намекавшие на поражение македонского вспомогательного корпуса при Политимете. Царь и сам был причастен к этому поражению, потому что именно он выделил недостаточно крупные соединения и не позаботился назначить толковых военачальников. Поэтому, видимо, ему нравилось, что в неудаче винили только военачальников, участвовавших в этом деле. Но ведь они сражались до последнего и все пали смертью храбрых, так что нельзя не подивиться тому, как Александр допустил, чтобы грек-куплетист насмехался над памятью этих людей. Должно быть, причиной послужило крепкое согдийское вино: это оно примирило царя с неподобающими шутками.
Военачальник» постарше начали шуметь. Они громко выражали неудовольствие и сочинителем и певцом. Несмотря на это, захмелевший царь вместе с послушными ему друзьями ободряли грека и просили его продолжать.
Это задело Клита. Признанный смельчак, самый безупречный из всадников, он счел необходимым защитить честь павших товарищей.
— Недостойно во вражеской стране, среди варваров смеяться над македонянами, которые ж в беде выше греческих шутов.
Александр и трезвый не терпел никаких возражений, теперь же обозлился сильнее обычного. Уязвленный, он уже не разбирал слов и хотел одного: уязвить в ответ.
— Сам себя изобличает тот, кто называет трусость бедой.
Обвинить в трусости человека, спасшего его в пылу боя, было чудовищно. Возмущенный до глубины души, Клит, вскочив, ответил безрассудному царю:
— Не этой ли трусости, отпрыск богов, обязан ты своим спасением в тот час, когда ты уже повернулся спиной к персидским мечам? Только кровь македонян и эти вот рубцы сделали тебя, Александр, тем, чем ты являешься сейчас, когда напрашиваешься в сыновья Аммону и отрекаешься от твоего отца Филиппа.
Ответ был злой; необоснованный упрек в трусости возвращался к Александру. Но Клит задел тут и святая святых царя — его мистическое причисление к сану богов. Теперь ни тот, ни другой не могли остановиться. Царь с ожесточением спросил:
— Негодяй, ты думаешь, мне приятно, что ты всегда безнаказанно ведешь такие речи и призываешь македонян к неповиновению?
На что Клит ответил:
— Мы и без того достаточно наказаны за наши усилия. Позавидуешь мертвым, которые не видели, как македонян бьют индийскими розгами и как им приходится обращаться к персам-придворным, чтобы получить доступ к тебе.
Теперь уже Клит коснулся того, что запрещалось строго-настрого: критиковать мероприятия, служившие политике слияния народов. Тут вмешались сотрапезники. Приближенные царя резко осадили Клита между тем как старшие благоразумно старались погасить ссору. У Александра была даже минута отрезвления, когда он отвернулся от Клита и с горькой иронией обратился к двум грекам, сидевшим поблизости от него:
— Эллины должны чувствовать себя среди македонян, как полубоги среди хищных зверей, не правда ли?
На этом ссора могла бы прекратиться, однако Клит решил воспользоваться моментом и высказать все, что у него накипело на душе. Долго сдерживаемые слова хлынули из его нетрезвых уст.
— Царю, конечно, незачем стесняться, пусть он говорит что вздумается, но пусть знает, что не стоит ему приглашать к своему столу свободных и привыкших к свободным речам людей. Ему лучше жить среди варваров и рабов, которое будут падать ниц перед его персидским поясом и персидской одеждой.
Дольше царь не мог сдерживаться. С неудержимой яростью он метнул в Клита яблоком, и рука его стала искать кинжал. Нож, однако, кто-то позаботился убрать подальше. Рука нащупала пустоту. Между тем приближенные окружили Александра и осторожно старались удержать его от необдуманного поступка. Их поведение придало его мыслям неожиданное направление. Оружие украдено, он окружен. Не то же ли было с Дарием, когда Бесс напал на него? Опасность! Охваченный неожиданным страхом, Александр позвал стражу и велел дать сигнал большой тревоги. Поскольку трубач медлил, царь бросился на него и стал избивать.
Благоразумные придворные воспользовались этой минутой, чтобы силой выставить упиравшегося Клита из зала. Птолемей, сохранивший ясную голову, вывел его за пределы крепости и только после этого вернулся. Оставшись один и еще больше захмелев от ночного воздуха, Клит вбил себе в голову мысль, совершенно его захватившую. Ему вспомнились стихи Еврипида, которые так подходили к моменту и так метко били по Александру. С упрямством пьяного он вернулся во дворец, миновал стражу и оказался снова перед царем. Направляясь к нему, он наглым тоном прочел стихи из «Андромахи», в которых говорится о самомнении владык, приписывающих себе победы, одержанные другими: «Какой дурной обычай есть у эллинов...». Тогда, не владея собой, Александр выхватил у стражника копье и пронзил им Клита.

Кровь и молчание окружавших отрезвили царя. Он понял, что совершил. Вырвав копье из тела Клита, он направил его на себя. Копье отняли у него силой. Мертвого унесли. Всю ночь и последующие дни Александр провел в раскаянии. Его терзал стыд, он искренне жалел былого товарища, а еще больше — свою добрую Ланику, которую собственной рукой лишил любимого брата. Но горше всего было сознание того, что он поступил не по-царски. Александр, ощущавший себя почти богом, стыдился теперь показаться на людях. Он вновь занялся делами только после того, как войсковое собрание услужливо вынесло решение, что царь действовал справедливо, в столкновении виноват сам Клит и в этом ужасном деле вообще были замешаны сверхъестественные силы. Это произошло под влиянием Диониса, грозный облик которого известен по «Вакханкам» Еврипида, а также по таинственному воздействию вина на души людей. Александр действовал по воле Диониса, а Клит пренебрег предзнаменованиями — все это можно считать проявлением воли богов.

Не следует, однако, думать, что раскаяние Александра привело к изменению его политики. Александр был неумолим, и всякое сопротивление только ожесточало его. В гибели Клита он усматривал нечто символичное. Конечно, гнев и опьянение Александра сделали свое дело. Но создается впечатление, что в своем возбуждении Александр лишь утратил выдержку, а из глубины его души поднялись инстинктивные, стихийные силы. Возможно, даже само раскаяние Александра выражало охвативший его ужас перед бездной, таившейся в его душе. Как бы то ни было, царь продолжал стремиться к осуществлению своих целей с еще большей настойчивостью. Александр считал себя выше людей, выше их прав и обязанностей. Клит не просто упрекнул царя. Он высказал самое сокровенное желание Александра, по поведению которого уже можно было догадаться о его ближайших планах. Пройдет всего несколько месяцев, и царь потребует, чтобы приближенные приветствовали его коленопреклонением. Он хотел слыть среди всех вершителем мировых и человеческих судеб. О том ожесточенном сопротивлении, которое вызовет это новое, столь важное для царя требование, будет рассказано в следующем разделе.

ЗАВЕРШЕНИЕ БОРЬБЫ АЛЕКСАНДРА С ПРИБЛИЖЕННЫМИ

Процесс против Каллисфена завершил целую серию мероприятий, которые для будущего империи означали не меньше, чем битвы при Гранике, Иссе и Гавгамелах. Тогда решалась судьба. Персии, теперь же процесс Филоты, убийство Клита, спор о проскинезе, заговор «пажей» и смерть Каллисфена оказались вехами не менее ожесточенной борьбы, целью которой было сломить то духовное сопротивление, которое нарастало в македонской и греческой среде.
Создать подлинную империю означало между тем преодолеть не только иранский, но также македонский и эллинский национализм, устранить «предрассудки», которые Александр считал лишь глупой помехой. Теперь пришло время ввести чуждое Западу деспотическое единовластие, ничем не ограниченное самодержавие. Этого требовала не только сущность мирового господства, но и не признающая преград натура Александра.
Навязать такую позицию македонянам или идеалистам из эллинов было нелегко. Поэтому вводить новый курс надо было, начиная с непосредственного окружения царя; придворный лагерь, в сущности, возглавлял всю державу. Если бы удалось сломить оппозицию в самом лагере, то прекратилось бы сопротивление во всей империи и даже в самой Македонии.

Недовольство в собственном кругу было гораздо опаснее персидского оружия. Ведь оно базировалось на гордости победителей, на свойственном эллинам чувстве интеллектуального превосходства и любви к свободе. Фронду интеллектуалов нельзя было разбить конной атакой.
Преимущество Александра перед его противниками состояло в том, что у царя имелись союзники, на которых он мог положиться,— ветераны, составлявшие войсковое собрание. А на нем решались судебные дела. С помощью ветеранов Александр добился осуждения Филоты, приговорил к смерти «пажей», легализировал свое преступление после ссоры с Клитом. Бой за проскинезу Александр проиграл как раз потому, что был лишен этих мощных союзников.
И все-таки именно этот провал привел его к окончательной победе. После 327 г. до н. э. мы не слышим больше ни о каких заговорах, ссорах или хотя бы пассивном сопротивлении. Противники вряд ли согласились с Александром, но беспрекословно ему подчинялись. Как это могло случиться? Почему никто не противопоставил царю своих убеждений, в чем была причина такой покорности?

Мы полагаем, что причина — в отказе Александра от желания ввести проскинезу. Как ни горестно было для него отступление от своих планов, он не замедлил использовать неудачу в интересах дальнейшей политики. Потерпев поражение в первый и единственный раз в жизни, Александр вышел из него более мудрым и уверенным в себе, чем когда-либо. Если в те дни, когда «пажи» вступали в сговор, можно было предположить, что царь вернется к своему ненавистному плану, то с течением времени стало очевидно: Александр склонил голову перед сопротивлением окружающих. Приближенные должны были признать, что он не тиран, неподвластный каким бы то ни было влияниям, что он не считает своих сподвижников рабами, лишенными собственной воли. Все знали, как трудно дался Александру этот отказ, и именно поэтому царское смирение было оценено особенно высоко. Теперь, когда все наглядно убедились, что и владыка способен уступить, стало легче подчиняться его воле. Не приходилось сомневаться, что сила была на стороне Александра, но то обстоятельство, что был, пусть всего один, бесспорный прецедент, когда сподвижники сумели отстоять свою. свободу, успокаивало совесть.

В результате произошел решительный поворот. Люди успокоились. И вообще, как это умно и полезно — покориться. Пусть ненасытный делает, что хочет. Если он зайдет слишком далеко, его в конце концов можно и остановить. Да и в интересах собственной безопасности стоило отказаться от сопротивления. Теперь царь еще больше возвысился в общественном мнении и в конечном счете вышел снова победителем. Отказ от проскинезы принес ему абсолютный авторитет в лагере. Правда, это авторитет не получил мистического освящения, но зато воля Александра стала единственной силой в лагере.
Это было очень важно для последующего хода событий. В ближайшие годы суждено было возникнуть новому фронту сопротивления — простых воинов,— охватившему со временем все войско. Дела сложились бы очень скверно, если бы на реке Гифасис или в Описе к войскам присоединились и военачальники. Теперь Александр мог рассчитывать по меньшей мере на пассивное подчинение своего ближайшего окружения и, таким образом, легче справляться с мятежами в войске.
Итак, период от смерти Дария до похода в Индию завершился полным успехом не только в военном, но и во внутриполитическом отношении. И только судебные убийства — смерть Пармениона, гибель Клита — напоминали о том, что абсолютная власть есть власть насилия и в конечном счете она обязательно приносит то, что отвечает ее природе,— произвол и торжество силы. Из этого мрачного круга не мог выйти даже такой человек, как Александр.


НА ГРАНИЦАХ ИНДИИ

Александр в битве. Поход в Индию.Как можно судить из сказанного выше, мысль о завоевании Индии с самого начала составляла часть плана Александра о завоевании мира. Намерение подчинить себе всю ойкумену зародилось еще в юношеских мечтах царя, и поэтому вполне вероятно, что мысль о вторжении в Индию влекла его уже давно. Но только смерть Дария сделала это желание реальным, ибо все части государства персов оказались теперь в доступной близости. Последующие завоевания уже не надо было откладывать на будущее, и те смутные планы, о которых мы говорили в предыдущем разделе, превратились в готовые решения. Хотя восстание в Согдиане и задержало Александра на целых два года, но все это время он продолжал разрабатывать проект новой кампании.
Основание в районе Гиндукуша и по соседству с этими горами новых Александрии преследовало, как мы полагаем, цель создания прочного плацдарма для предстоящего похода. Еще в 330 г. до н. э. или, самое позднее, весной следующего года царь вызвал друга своей юности Неарха, уже тогда имея в виду сделать его адмиралом, которому предстояло изучить реки и заливы Индии. По-видимому, именно в это же время Александр отдал приказ вербовать карийских, финикийских, кипрских и египетских моряков, которые не нужны были в Согдиане, но оказались совершенно необходимыми для похода в Индию . Правда, из-за восстания в Согдиане Неарх, а частично и моряки прибыли к Александру значительно раньше того времени, когда в них возникла нужда. Однако все они были оставлены при армии, чтобы принять участие в предстоящих кампаниях. Дальнейшее усиление пехоты также было связано с перспективой вторжения в многонаселенную Индию; эту же цель преследовала и реформа армии. Стало известно, что в «стране чудес» большое значение придается придворному блеску; поэтому Александр решил украсить лучших из своих гипаспистов серебряными щитами.
Зимой 328/27 г. до н. э. Александр снова посылает на Запад вербовщиков, чтобы привлечь в свою армию свежие силы, на этот раз уже из Македонии. Одновременно ведется разведка и дипломатическая подготовка новой кампании. От Бесса к Александру перебежал Сисикотт, персидский правитель пограничной с Индией области. Он стал преданным советчиком царя. С восточного берега Инда от могущественного правителя Таксила прибыло первое посольство. В от вет на выражение покорности Александр обещал Таксилу поддержку. Теперь наконец появилась возможность разузнать о пограничных территориях больше, чем знали греческие писатели времен, предшествующих завоеваниям Александра.
Примерно в конце мая 327 г. до н. э. Александр, находившийся в это время в Бактрах, дал приказ выступать. Снова предстояло форсировать Гиндукуш, но теперь Александр мог выбирать более удобную дорогу — через долину Бамиана и Шибарский перевал. Когда войска достигли Александрии Крайней, обнаружилось, что ни оставленный там наместником персидский вельможа, ни македонский комендант, которому поручено было основание новых городов, со своими задачами не справились. Обоих пришлось сместить. Сатрапом Александр назначил другого перса, а резидентом — македонянина Никанора. Население эллинистических городов было увеличено за счет неспособных к походу местных жителей.

Когда прибыли набранные в Арахозии и Паропамисе воины, вся армия насчитывала примерно 45000—50000 человек. Осенью во вновь основанном самом восточном городе (Александр назвал его Никеей) было отпраздновано начало нового похода и принесены соответствующие данному случаю жертвы богине Афине. Все это должно было поднять воинский дух перед грядущими великими делами. Теперь начался марш вдоль нижнего течения- реки Кабул, через высокие перевалы, ведущие в Индию. Эти ворота в горах всегда имели важное значение для торговли, а после завоевания Индии их роль должна была возрасти еще более, ибо они стали бы связующим звеном между империей Александра и ее новыми областями.
Сведения, которыми Александр располагал о районе, пограничном с Индией (о Хайбарском перевале, Кафиристане и Баюре), были весьма скромными. Насколько гостеприимными были земли на юг от реки Кабул, настолько же суровыми и непригодными для жизни оказались области на севере. Здесь чередовались остроконечные, словно касающиеся неба горные цепи и низко лежащие влажные долины. Мрачной природе этих мест соответствовал и характер населения. Фанатизм жителей тропиков сочетался в их душе с гордостью горцев. Эти люди могли как совершать героические подвиги в борьбе за свободу, так и разбойничать на большой дороге.
Со слов индийских друзей командование хорошо знало, чего можно ожидать от местных жителей. Поэтому Александр решил действовать в этом важном для него коридоре методом самого грубого насилия. Находясь еще в районе верхнего течения реки Кабул, Александр вызвал из долины Инда Таксила и других преданных ему раджей. Они принесли в лагерь Александра свои противоречивые устремления и борьбу честолюбий, но также богатые подарки и привычную для них восточную роскошь. Раджи привели слонов (некоторые прибыли верхом на них) и подарили Александру этих животных, вид которых вызывал всеобщее удивление. Всех, кто не явился, причислили к врагам.
Войско было разделено. Гефестиону и Пердикке с отрядами раджей, частью армии и обозом надлежало двигаться по более легкой, южной дороге и добром или силой подчинить Певкелаотиду, область племен, обитавших в районе от Хайбарского перевала до Инда. Им же было приказано навести плавучий мост через реку Инд. Сам же Александр решил идти северным путем — через Кафиристан, Баюр и Сват, чтобы покорить племена аспасиев, гуреев и богатых ассакенов.
Воздержимся от описания действий обеих армий, хотя путь северного отряда освещен в источниках достаточно подробно. Остановимся только на том, что, с нашей точки зрения, имеет принципиальное значение.

Прежде всего надо отметить исключительную смелость и высокую воинскую доблесть защитников страны. Они одинаково храбро сражались на равнине и отстаивали высокогорные поселения; места для их укреплений в горах были выбраны весьма удачно. Там, где сопротивление становилось бессмысленным, они сжигали поселки и скрывались в горах. Однако ударные силы врага превосходили возможности защитников. Александр и его военачальники использовали все достижения военной науки: раздробив крупные соединения, они в случае необходимости молниеносно собирали их в ударный кулак для внезапного нападения. Крепости штурмовали с использованием самой современной для того времени техники, вплоть до .дальнобойных орудий.
Македоняне ставили защитников перед выбором: сдаться в плен или быть уничтоженными. Александр основал много новых крепостей, оставлял в них гарнизоны, отбирал у населения поля, скот и теснил жителей из плодородных долин в горы. В ночных нападениях он вероломно уничтожал наемников-ассакенов и разбил вспомогательные войска, присланные из Кашмира.

Не менее успешно действовала и южная армия под командованием Гефестиона и Пердикки. После тридцатидневной осады она овладела самым сильным опорным пунктом противника, были построены форты и крепости для защиты коммуникаций; завоеватели опирались на промакедонски настроенных местных жителей.
И все же результат нельзя было назвать вполне удовлетворительным. Правда, главные дороги и долины были отвоеваны и надежно защищены возведенными здесь фортами; правителями завоеванных областей назначались наиболее преданные местные жители. Но самые упорные и непоколебимые по-прежнему скрывались в горах и непроходимых торных лесах. Учитывая возникшие трудности, царь зимой 327/26 г. до н. э. решил превратить эту страну в провинцию и передать ее в управление Никанору, который недавно был назначен комендантом Паропамисады.
Александр делал все возможное, чтобы исправить положение и лишить упорствующих возможности найти себе убежище для длительного сопротивления. Он рискнул на одно из самых смелых своих предприятий — взятие штурмом ассакенской крепости на Инде. Предприятие удалось, но затем успех изменил Александру. Македоняне дошли до высокогорных лесов между реками Сват и Инд, но захватить там врага не сумели.
Если Александр не собирался перейти к позиционной войне, ему следовало удовлетвориться достигнутым. Одно было ясно: то, что удалось в Согдиане, здесь не пройдет. Народная война была остановлена, но сопротивление окончательно не сломлено. Никанору предоставили самому решить проблему, как справиться с непокорными. Однако местные жители избавили его от этого: вскоре после ухода войск Александра Никанор был убит.
Возникает вопрос, правильно ли поступил Александр, который с самого начала похода, еще севернее реки Кабул, стал прибегать к грубому насилию и запугиванию. По-видимому, этот метод рекомендовали ему Сисикотт и Таксил. Ни к чему, кроме кровавых сражений, опустошения и дымящихся развалин, он не привел. Длительного умиротворения таким путем достигнуть было невозможно. К тому же замирение страны потребовало много времени, что привело к тяжким последствиям во время битвы на Гифасисе.


«СТРАНА ЧУДЕС»

После покорения пограничных провинций и крепости Аорн весной 326 г. до н. э. Александр стал готовиться к переправе через Инд. Там начиналась «страна чудес». Оправдывала ли она свое название?
Сказочные сюжеты лучше всего расцветают за пределами реальной, хорошо знакомой действительности. Если эти границы отодвигаются, то отодвигается и «страна чудес». Там, где кончалась область хорошо известного, греки начинали выдумывать: на востоке — амазонок, на севере — грифов, стерегущих золото, а на крайнем юге — удивительные сказки об Эфиопии.

Со времен Кира великое царство персов распространилось во все стороны, и с ним ознакомились эллины. Вся Передняя Азия стала теперь легкодоступной, но Индия оставалась неведомой «сказочной страной Востока». До Александра лишь один эллин посетил эту таинственную страну и мог рассказать о ней. Это был Скилак из Карианды. Его послал Дарий. Он спустился на корабле по Инду и доплыл до Египта. Таким образом, он познакомился с Индией — с долиной Инда и с пустыней к юго-востоку от него. О регионе Декана восточнее Инда и об области Ганга он ничего не знал. Индия кончалась для него пустыней и казалась не столь уж огромной. Обо всем, что он видел, Скилак рассказал без прикрас, по-деловому. Однако он верил всевозможным измышлениям индийцев и повторял их сказки о карликах, ушастых и темных людях.
В течение долгого времени никаких новых сведений о Дальнем Востоке не поступало. Правда, Дарий покорил пограничные с Индом области, но впоследствии они были вновь утрачены. Греки, во всяком случае, туда больше не попадали. Когда Гекатей составлял свое описание земли, он тоже опирался на Скилака. Геродот, создавая свою «Всемирную историю», материал о Дальнем Востоке черпал у Гекатея, т. е. у того же Скилака. Возможно, что о некоторых вещах он расспрашивал персов, но они и сами достоверно ничего не знали. «Отец истории» оказался в этом вопросе недоверчив и исключил немало фантастического. Он охотно рассказывал об индийских псах, о хлопке, о бамбуке, о численности населения, а также об обилии золота. Лишь его сообщения о поедании больных и старых родителей основаны, по-видимому, на недоразумении и относятся к миру фантазии.
Прошло почти пятьдесят лет между работой Гекатея и написанной Ктесием первой монографией об Индии. Это ему Индия обязана своей репутацией сказочной «страны чудес». Ктесий был личным врачом Великого царя и расспрашивал всех индийцев, посещавших царский двор. Те заметили, что ионийцу нравится все удивительное, и стали потчевать его всевозможными «чудесами». Теперь он узнал еще больше о карликах, вислоухих и темноногих людях с собачьими головами, чудесных источниках, волшебных кольцах, о дереве, корни которого притягивают металлы, а также птиц и овец. Сторожащих золото грифов тоже переселили в Индию; рассказывали, что слоны разрушают стены вокруг городов; что солнце в Индии будто бы в десять раз больше, чем в других местах, а море такое горячее, что рыба, спасаясь от жары, уходит на глубину; что страна необыкновенно огромна и населена бесчисленным множеством людей.
Описание изобиловало превосходными степенями, и Ктесий, по-видимому, немало добавил от себя, чтобы почаще вызывать удивление читателей. Цветистая индийская фантазия перевита у него с легендами народов Средиземноморья. Таким образом, нам приходится продираться сквозь настоящие дебри всякого рода вымыслов.

Такой представляли себе Индию греки, когда Александр начал свой поход. Более трезвые умы не слишком доверяли этим фантастическим россказням. Александр, например, не верил в невероятные размеры Индии. Однако все разделяли представление об Индии как об отличной от остального мира стране, где можно встретить много таинственного и невиданного. Неудивительно поэтому, что Александру хотелось приподнять завесу. Как последователь и ученик Аристотеля, он стремился к точному познанию. Его господство над миром казалось ему неполным, пока он не покорил эту страну. Понятно и то волнение, которое охватило на границе Индии его самого, его приближенных, советников и, наконец, всю армию.
Мы знаем, как мало соответствовали россказни Ктесия действительности, но в одном он был прав: в Индии и в самом деле все обстояло «совсем по-иному». Культура здесь выросла не на фундаменте древних цивилизаций; очень немногое связывало ее с общими предками из долин Нила и Евфрата. Правда, область Ганга заселена теми же индоевропейцами, что и Персия, Эллада и Македония, но какое это могло иметь значение по сравнению с всепокоряющей силой природы? Жизнь на реке Инд, прежде всего в Бенгалии, определялась совершенно иными климатическими и географическими условиями. Индия — тропическая страна: в этом заключалась ее тайна, ее истинное чудо!
Социальная жизнь, религия складывались в Индии в условиях влажных и душных тропиков. Отношение к власти, специфические формы искусства, брахманы, йоги, призывавшие отойти от мирских забот, и даже буддизм — все это рождено особой атмосферой. Здесь иное солнце, времена года имеют иной ритм; удивительная периодичность муссонов обусловливает проливные летние дожди. Они-то и стали роковыми для похода Александра.
Повсюду, и в Средиземноморье и в Передней Азии, лето — время недостатка влаги, даже засух. Арабы еще и сегодня недоверчиво выспрашивают у северных европейцев о летних дождях. Проходя через Малую Азию, Сирию, Египет, Вавилон, Иран и Согдиану, македоняне находились в пределах известного им климата. Разве что вдали от Средиземного моря период летней засухи был еще страшнее.

В удивительной Индии македонян больше всего поразило то, что время осадков и самых страшных ливней приходилось как раз на лето. Этого Александр никак не предвидел и не включил в свои расчеты, вплоть до того момента, когда ливни показали ему свою мощь. У Ктесия было написано, что в Индии вообще не бывает дождей. Александр, вероятно, расспрашивал пограничных жителей о климатических условиях страны. Но те не могли дать точных сведений. Ведь на Инде муссоны не так страшны, как в предгорьях Гималаев. Сисикотт, может быть, и сам не знал о всем многообразии индийского климата.
Таксил, однако, должен был знать о тропических ливнях, даже если в его владениях они и не были такими сильными. Ему, наверное, было известно, что на юго-восток от его страны, па пути к Гангу, с середины июня и до сентября, во время тропических ливней, нельзя и помышлять о каких-либо походах. Трудно предположить, что этот раджа, возлагавший столь большие надежды на Александра, не предостерег его. Скорее, гибрис Александра просто не пожелала считаться с этими советами. Царь вел себя так, будто не знал о муссонах. В течение зимы Александр сражался с индийскими пограничными племенами, что было нетрудно, ибо в это время больших дождей здесь нет. В начале войны он штурмом взял Аорн, а потом предоставил войскам тридцатидневный отдых. Царь не учитывал, однако, сколь краткий срок для похода оставляла ему стихия. В это время, примерно в первой половине апреля, начинался самый жаркий и сухой период. Он продолжался до середины июня, а потом неотвратимо наступало время ливней.
Итак, трагическая судьба похода Александра была предопределена уже тем, что царь имел совершенно неправильные представления о стране. С «чудесами» темноногих и вислоухих он мог бы еще справиться, но «чудо» тропических ливней оказалось сильнее его.

У РАДЖЕЙ В ПЕНДЖАБЕ

В Северном Пенджабе Александру предстояло подчинить трех великих раджей, каждый из которых владел значительной территорией. Офис, только что унаследовавший земли своего отца, правил в Таксиле и, как это было принято, по имени столицы своего государства стал называться Таксилом. Его власть простиралась на территорию между реками Инд и Гидасп. Могущественным соседом Таксила на востоке был раджа, происходивший из рода Паурава, которого македоняне называли Пором. Севернее их, в Кашмире, правил Абисар. В других, окружавших их областях более мелкие князья, но они находились в зависимости от великих раджей.
Пор и Абисар заключили союз. Они не только оттесняли мелкие племена к югу и востоку, но и враждовали с Таксилом. Этим и объясняется готовность последнего опереться на иноземную помощь. Когда Александр был еще в Согдиане, Таксил направил к нему послов с выражением покорности, а затем поспешил в долину Кабула на встречу с Александром. Абисару это показалось достаточным, чтобы поддержать сопротивление пограничных племен македонянам. Следовало ожидать, что Пор присоединится к нему.

Весной 326 г. до н. э. все наконец было готово. Гефестион и на этот раз проявил себя прекрасным организатором. Он навел мост через Инд и приступил к строительству флота. Благодаря тому что македоняне владели теперь индийским городом Эмболима и крепостью Аорн, область Кабула, как и западный. берег Инда, была надежно укреплена. В строительстве моста македонянам помог Таксил: он поставлял продовольствие и прислал всадников, которые привели в подарок Александру много скота и слонов. Переход через реку прошел вполне благополучно. Александр ознаменовал его торжественными праздничными жертвоприношениями богам, а также щедро угостил воинов. Этим он хотел показать, что только теперь и начался поход в Индию. Сперва это было мирное движение через холмы и долины. Люди радовались, видя множество пасущегося скота, обилие великолепных плодов; они дивились огромным деревьям, под которыми мог укрыться целый отряд воинов. Когда македоняне приблизились к столице, перед ней уже была выстроена армия нового вассала. На всякий случай Александр развернул свои войска. Но тут к нему подскакал Таксил, чтобы передать под власть нового правителя город и всех воинов. В праздничном шествии войска вошли в город, и Александр почувствовал себя желанным гостем. В Персии ему случалось бывать и победителем, и «освободителем»), и, наконец, преемником Великого царя. Здесь все было по-иному.
Таксила — первый индийский город, который увидели македоняне. Окруженный красивой стеной, он располагался .на живописной возвышенности, у подножия которой текла река. Дальше простирались плодородные земли, а за ними виднелись снежные горные вершины Кашмира. Всюду кипела жизнь. Это была развитая страна — центр внешней торговли, ведшейся через долину Кабула с другими западными странами. Жители ждали, что с присоединением к империи Александра торговые связи еще больше разовьются. Иначе и быть не могло: благодаря своему положению Таксиле надлежало стать одним из важнейших торговых центров империи.

В Таксиле македоняне впервые ознакомились с индийской городской культурой и новым для них образом жизни. Эта культура восходила к древнейшим временам Хараппы и Мохенджо-Даро* ; ни в Египте, пи в Передней Азии не встречалось ничего подобного. Дома, ворота и храмы были построены в необычном стиле. Македоняне дивились невиданной архитектуре, орнаментам, великолепию пышных садов и, наконец, народу. Правда, индийские аристократы походили па иранских всадников, но простые люди Индии являли собой странную и .непривычную смесь. Они отличались темным цветом кожи и высоким ростом. Их одежды были из хлопка; бороды они красили. Удивительными были и их украшения. Особенно поразили македонян деление людей на касты и обряд самосожжения вдов. Странным казалось и то, что на рынках бедные люди открыто предлагали в жены своих дочерей. Но рабство было здесь, по-видимому, совершенно неизвестно. Пестрота одежды, любовь к уличной музыке напоминали процессии во время вакханалий. Вскоре выяснилось, что индийцы почитают бога, которого можно принять за Диониса. Это послужило подтверждением похода Диониса в Индию. Должно быть, именно ему обязана Индия своими городами. Но то, что рассказывали историки о необычайном изобилии золота, оказалось ложью. В Таксиле этого металла было не больше, чем в городах других стран, но здесь македоняне впервые познакомились с китайским шелком.

Но больше всего поразили воинов индийские факиры, аскеты и отшельники. Индийцы чтили их как мудрецов, что не могло не вызвать уважение к «философам» и у завоевателей, несмотря на то что мир их идей был совершенно чужд македонянам. Сам Александр заинтересовался ими, а Онесикрит прославил их как «кинических философов». Аристобул рассказал о двух аскетах, которых принял Александр. Царь пригласил их даже к своему столу. Один из них, не обращая внимания на погоду, и в солнце и в дождь лежал на голой земле. Другой целыми данями стоял на одной ноге, держа в руке шест для балансирования. Онесикрит посетил целое поселение таких аскетов, живших за городом, и беседовал с ними по поручению царя. В своих позднейших сообщениях он так представил эту беседу, что не только подогнал речи аскетов к учению киников, но и самого Александра сделал типичным «киническим героем».
Сейчас уместно кратко остановиться на религиозных представлениях, существовавших тогда в Индии. Подобно тому как в политическом отношении Индия распадалась на множество мелких и крупных княжеств, аристократических республик и всевозможных племенных образований, так и религиозной жизни были присущи пестрота и разнообразие. Вместо старой ведической религии индоевропейских пришельцев с их величественными богами (богом грозы Индрой, огня — Агни, отцом неба Дивом, Митрой, Варуном и другими добрыми гениями и злыми демонами) теперь на первый план выступил брахманизм с его делением на касты и главными богами — Брахмой, Кришну и Шивой. С представителями высшей касты Александр встречался неоднократно. Уже тогда в Индии повсеместно наблюдалась склонность к сочетанию религиозного чувства с философским толкованием мира и к уходу в метафизику. Благодаря этому возникло много конкурирующих друг с другом сект и, школ, которые включали замкнутые группы жрецов и монахов. Это привело к возникновению «гимнософистов» и йоги. Уже за полтора столетия до Александра в Индии были известны философски оформившиеся религиозные учения — иайнизм, сходный с учением йоги, а также буддизм. Около 500 г. до н. э. Будда Гаутама создал учение о спасении и в своих миссионерских странствиях распространил его по всей Северо-Восточной Индии. Были основаны монашеские общины, которые истолковывали новое учение на своих собраниях. Однако в районе Инда Александр едва ли мог встретить буддистов. Эта религия выдвинулась на первый план только после смерти Александра, когда правители династии Маурьев приняли буддизм и царь Ашока поставил целью своей жизни распространить это учение.

Однако вернемся к Александру, которого мы оставили в первом занятом им индийском городе — Таксиле.
В Таксилу прибыло посольство Абисара с выражением покорности, но сам раджа не явился. Пор вообще отклонил предложение Александра подчиниться ему. Спор должно было решить оружие. Но до этого следовало заняться административным управлением новых покоренных областей. В Персии было бы достаточно заменить сатрапов. Но с независимыми местными княжествами Александр до сих пор не сталкивался. Следовало также учитывать проявленную Такси-лом лояльность и общий порядок управления империей. Поэтому Александр утвердил наследственные права Таксила на власть и расширил границы его княжества. Область же Инда была отдана македонскому правителю, а в Таксиле он оставил гарнизон.
Как уже упоминалось, Пор, великий раджа по другую сторону реки Гидасп, был полон решимости остановить продвижение Александра и отстоять свою свободу. Он сделал все, на что способен сильный человек, использовал все резервы своего княжества и касты воинов. Пор надеялся, как оказалось тщетно, на поддержку Абисара. Кроме того, юн осмелился на поступок, на который после Гавгамел не решался никто: сам вышел на поле боя против не знавшего поражений противника. Естественно было ожидать, что предстоящая битва — испытание не только для Александра и Пора, но также и для македонской и индийской военной техники. Однако подобное состязание оставляло мало надежд местным жителям.
Индийское военное искусство брало свое начало от блестящих рыцарских времен, описанных в ведах. С тех пор индийцы освоили верховой бой, кавалерийские соединения стали принимать участие в битвах, но вместе с ними в сражениях участвовали и старые боевые колесницы: этого требовали рыцарские обычаи, правда, колесницы за это время были значительно усовершенствованы. Большую опасность представляли для врага боевые слоны, которых боялись македонские кони. Хотя они двигались медленно, но сохраняли боевые порядки, которые могли стать роковым для пехоты противника и отбивать любые атаки конницы. В целом эти две армии представляли собой не только два чуждых друг другу мира, но и две эпохи: одну — александровскую, богатую техникой, и другую — рыцарства, с его благородными традициями.
Абисар не помог Пору, но у него нашелся другой союзник — время года с его стихийными бедствиями. Был май, и Гидасп, со страшной силой низвергавшийся с Гималаев, нес огромные массы воды. Настоящий период дождей еще не наступил, но грозы разражались уже часто. Пор поступил разумно, оставшись на противоположном берегу реки. Здесь он разбил лагерь и расположил войска вдоль берега. Главное было сдержать наступающих македонян до начала летних дождей.

Александр приказал разобрать корабли, стоявшие на Инде, и доставить их к Гидаспу по суше. Он позаботился также об изготовлении понтонов из кожаных мешков, набитых сеном. Однако Александр не рискнул форсировать широкую реку, на противоположном берегу которой стояли вражеские войска и слоны. В месте, скрытом от взора врага тропическим лесом и речным островом, царь начал готовить переправу. Для вражеской разведки это оставалось тайной.
Когда все было готово, Александр дал приказ о наступлении. Он дошел до нас в изложении Арриана. Тяжелая пехота под командованием Кратера должна была открыто демонстрировать подготовку к посадке на суда в самой отдаленной части лагеря. В это время в верхнем течении реки, примерно на расстоянии 26 километров, сам Александр готовил ударный кулак из гипаспистов и двух полков тяжелой пехоты. На рассвете они должны были быстро форсировать реку. Третья группа тяжелой пехоты подготовилась к переправе примерно посередине между Кратером и Александром. Ей предстояло перейти реку в самом разгаре сражения, а Кратеру — начать переправу, лишь когда слоны покинут берег.
Незаметно от врага Александр поднялся вверх по течению реки. Ночью нужно было доставить понтоны и корабли к воде; тогда же должна была начаться и посадка на них. Как раз в этот момент разразилась одна из самых сильных гроз и свирепствовала до самого утра. И все-таки удалось совершить невероятное! В полной темноте, при сильнейшем ветре, под низвергающимися потоками ливня корабли были спущены на воду, и, когда наступило утро, конница и гипасписты были готовы к переправе. Суда и бесчисленные понтоны вышли из-за скрывающего их острова и быстро стали приближаться к вражескому берегу. Только теперь индийские посты заметили врага и подали сигналы Пору. Александр первый соскочил на противоположный берег. Переправа удалась. 5000 всадников и 6000 гипаспистов вместе с легкой пехотой оказались на другом берегу. Этого было вполне достаточно. Македоняне начали наступление, но вдруг обнаружили еще одно препятствие: из-за ливней и грозы один из притоков Гидаспа разлился, и его никак нельзя было преодолеть. После долгих поисков нашли наконец брод, где пехота, хотя и по плечи в воде, смогла форсировать этот рукав.

Лишь только это удалось, подошла вражеская армия. Александр решил, что перед ним все вражеское войско, и вытянул свои немногочисленные силы в некое подобие боевой линии. Однако перед ним оказались только конница и боевые колесницы, которыми командовал сын Пора. Колесницы слишком медленно двигались по глинистой почве, и это, по-видимому, послужило причиной того, что контрудар индийцев так запоздал. Александр приказал выступить вперед скифам и дахам, но исход битвы решили он сам и его конная гвардия. Сын Пора был убит, его эскадрон рассеян, а колесницы, непригодные Для боя в этих условиях, стали добычей победителя. Александр с кавалерией и легкой пехотой двинулся вперед, чтобы сразиться с самим Пором. Гипасписты следовали за ним.
Вначале раджа вообще не понимал, какой частью войска командует Александр. Он полагал, что царь находится на противоположном берегу и сам руководит всей подготовкой к сражению. Когда он получил печальное известие о гибели сына и кавалерии, то понял, откуда последует главный удар. Тогда большую часть своего войска (4000 всадников, 30000 человек пехоты и 300 колесниц) раджа повел навстречу Александру. Когда царь увидел боевые порядки индийцев, он задержал кавалерию, подождал пехоту, дал воинам отдохнуть и только тогда приказал развернуть войска. Перед фронтом своих войск Пор поставил слонов, а на флангах — кавалерию. Александр решил завязать кавалерийскую битву сначала на левом фланге. Отсюда он хотел развертывать свои боевые порядки. Если конница с правого фланга попытается прийти на помощь левому, то Кен должен будет напасть на нее с тыла. Гидасписты вступят в бой лишь после того, как боевые порядки индийцев будут нарушены кавалерией. Им предстояло напасть на слонов, так как македонские кони их боялись.

Планы и расчеты Александра осуществились в кровавой битве: царь напал на левый фланг вражеской конницы, а когда индийская кавалерия с другого фланга устремилась на помощь, на нее, как и предполагалось, бросился с тыла Кен. Вражеская кавалерия была смята и обратилась в бегство под защиту слонов. Левый фланг индийцев превратился в страшное месиво всадников, колесниц, пехотинцев и слонов, которые, запутавшись, больше всего мешали своим войскам. Теперь вступила в бой фаланга гипаспистов, бросившаяся на слонов. В этой путанице обычные войска обратились бы в бегство, но индийцы обнаружили удивительную стойкость. Их кавалерия даже перешла в наступление, и слоны со страшной силой обрушились на гипаспистов. Наступил критический момент. Решила дело превосходная боеспособность македонян. Индийскую кавалерию снова оттеснили к слонам; многие животные потеряли своих проводников и были ранены, это довело их до бешенства. Они давили больше своих, чем чужих, и умирали от потери крови. Когда македонская кавалерия со всех сторон напала на утратившее командование индийское войско и вновь перестроенная фаланга гипаспистов начала атаку, подоспела наконец армия Кратера, а после удачной переправы — и средняя группа войск. Индийцы бежали. Александр выиграл это сражение, не развернув даже всех боевых порядков (для этого, впрочем, у него не хватило бы сил), а только силами кавалерии и гипаспистов. Победа была достигнута благодаря целенаправленному использованию кавалерии и вступлению гипаспистов в бой в нужный момент. Это был самый блестящий бой, когда-либо имевший место в истории.
Битвы всегда характеризуют кризисы, возникающие в ходе исторического развития. Историку ужасно тяжело описывать овладевающую людьми бешеную страсть к убийствам. Даже возвышенные и героические поступки, даже блестящие победы не способны умерить горечь, которую вызывает обдуманное, заранее спланированное нагнетание страстей, ведущее к организованным убийствам. Нам кажется, что кровавая резня на Гидаспе — одно из самых печальных событий во всей истории Александра. Во время битвы и преследования, по, возможно, несколько преувеличенным официальным македонским подсчетам, погибло 3000 всадников и не менее 20 000 индийских пехотинцев. Погибли все военачальники Пора и два его сына. Сам раджа дрался с удивительной смелостью и попал в руки Александра раненным.

Сколь бы трагичным ни казалось нам это событие, оно дает ясное представление о характере обоих противников. Лучше, чем на любом другом примере, видна находчивость Александра, который и в стратегии и в тактике достиг слаженности действий войск различных родов оружия и добился способности военачальников быстро реагировать на любые обстоятельства. То, к чему стремился Александр, проводя свою реформу, принесло богатые плоды на поле сражения. Результаты расчленения армии на самостоятельно действующие подразделения до сих пор сказывались только в небольших столкновениях. На Гидаспе выгоды этой реформы выявились в большом сражении. Благодаря превосходству армии победа Александра была предрешена, но, как и в предыдущих сражениях, самым важным было то, как он достиг этой победы.
Македонской армии и опыту командования ею Пор и его индийцы могли противопоставить только свою традиционную храбрость. Раджа был сильным человеком и как полководец сделал больше, чем Дарий или любой индийский правитель, но он был лишен возможности использовать слабые стороны врага и захватить инициативу. Не исключено, что ему помешала превосходящая его силы конница Александра или же ореол гениальности Александра лишил Пора способности принять верное решение. Вероятнее же всего, что в Индии того времени вообще еще не было выработано подлинное полководческое искусство. Возможно также, что индийцы действовали слишком неповоротливо, а клинок их оказался слишком тяжелым, чтобы на молниеносные удары Александра отвечать столь же стремительно. Во главе индийских армий до сих пор стояли рыцарские союзы из представителей касты воинов, и сражения велись по законам рыцарства. Победу обеспечивал не талант полководца, а самоотверженность сражающихся.
Мы уже говорили о том, что на Гидаспе встретились два различных мира и две эпохи. Мы видим также, что борьба велась между двумя противоположными духовными началами. Оба мира шли от рыцарства, но в Элладе старые путы давно спали и верх одержало рациональное начало. Индивидуум использовал обретенную свободу для всё новых и новых триумфов творчества, хотя это и привело к возрастающему самодовольству. Vita activa вела к новым вершинам, и македоняне присоединились к этому непрерывному движению. В личности Александра сила воли индивидуума проявилась в крайней степени: толкала его на любой поступок, на любое проявление величия.

Индия, напротив, была еще связана старыми рыцарскими обычаями. Там же, где индивидуум разорвал эти связи, это было сделано не ради проявления деятельной энергии, но (как правильно замечает У. Вилькен) ради vita contemplativa . Брахманы и аскеты охотно погружались в бездеятельное созерцание и презирали земные радости. Несомненно, что рыцарский устав и аскетизм оказывали парализующее влияние на людей, поэтому, возможно, решительный и деятельный Пор не мог противостоять Александру. Урок, преподанный македонянами, послужил толчком к пробуждению только следующего поколения. Об этом свидетельствует эпоха Маурьев: поражение Пора дало о себе знать позднее. Захваченному в плен Пору не оставалось ничего иного, как сохранять царское достоинство даже после поражения.
Внешний облик, храбрость и полководческое искусство индийского раджи произвели на Александра при личном общении сильное впечатление. Не будет преувеличением сказать, что Пор был единственным политическим деятелем, которого Александр принимал всерьез. Более того, его характер в известной степени предопределил решение, принятое Александром относительно раджи.


Александр двинулся дальше вдоль предгорьев Гималаев, следуя все время на юго-восток к далекому Мировому океану. Вскоре он достиг следующей большой индийской реки — бурного Акесина. Здесь впервые проявился весь трагизм плана завоевания Индии. Как сообщает Неарх, наступило время летнего солнцеворота: начинали дуть юго-западные муссоны, а вместе с ними пришла пора тропических дождей. Когда-то в Ликии даже море отступило перед победоносной армией, и Александр считал, что его железная воля сумеет справиться и с дождями. Однако на Акесине царя ждала неприятная неожиданность: быстрый подъем воды заставил его снять лагерь и отступить. Тяжелой оказалась переправа через реку, но, несмотря на это, царь не приостановил продвижения. Он оставил Кена, чтобы тот подготовил переправу для Кратера и его обоза. Пор тоже должен был последовать за царем. Александр намеревался за переправой собрать всю армию и продолжить поход. О возвращении еще не было и речи. Путь не всегда пролегал по плодородным землям. Македонянам пришлось продираться через бесконечные девственные леса. Поражали огромные баньяновые деревья и павлины, жившие в джунглях. Но особое беспокойство доставляли многочисленные ядовитые змеи. Воины страдали от их укусов не, только в походе, но и при ночевке под открытым небом. Змеи забирались в палатки, их находили в посуде, буквально не было места, куда бы они не проникали. Змеи представляли даже большую опасность, чем скорпионы, которых тоже очень боялись. Часто воины не рисковали ложиться спать. Так как македонские врачи не знали средств от укусов змей, Александр при своем штабе организовал лазарет с индийскими лекарями.
«Злой Пор» пока избегал столкновений с Александром, но царю приходилось повсюду оставлять гарнизоны, чтобы обеспечить путь Кену и Кратеру, которые шли с обозами. Он послал Гефестиона захватить земли «злого Пора» и передать их его более верному тезке. Армия перешла еще одну большую реку — Гидраот. Наступил тяжелый период тропических дождей, но Александр продолжал поход, не обращая на них внимания. Шла борьба между его демонической волей и силами природы.

Индийские племена и сегодня различаются не только обычаями, но и поведением в бою. Тогда тоже существовали племена, отличавшиеся особой храбростью: катайцы, оксидраки и маллы. Это предшественники современных сикхов, и не случайно, по-видимому, область поселения древних племен совпадает с территорией, где сейчас распространена эта секта, Из всех названных племен только катайцы жили в местах, через которые проходил путь Александра. Они не посрамили репутации храбрецов, рискнув выступить против царя в открытом бою. Катайцы прикрыли свои войска обозом, чтобы противостоять страшной македонской коннице, но, когда пехота выбила их из-за прикрытия, они отступили в город, где сражались до последнего; Их область отошла Пору. Последний получил теперь право составить гарнизон из индийских воинов — достаточное доказательство доверия к нему царя. Сражение с катайцами еще раз доказало, что при всей своей храбрости индийцы уступали македонянам и в военном искусстве, и в вооружении. Хотя победа доставалась нелегко, сомнений в исходе боя не возникало. И вообще, не в военных проблемах заключались трудности Индийского похода.
Всех не подчинившихся катайцев Александр уничтожил, и эта жестокая мера наказания склонила соседних раджей к безоговорочной капитуляции. Особенно запомнилась воинам капитуляция Сопифа, которую впоследствии описал Клитарх. Ворота города внезапно открылись, и в них во всем блеске своей красоты показался в одежде, покрытой драгоценными украшениями, раджа во главе свиты. Он присягнул на верность Александру, а затем устроил для македонян роскошное угощение. Прием напоминал пир в Таксиле, но источники богатств обоих князей были различны. Таксил нажился на торговле, а Сопиф был владельцем самых богатых соляных копей в Индии, а также серебряных и золотых рудников. Впоследствии ходило много рассказов об обычаях индийцев — об удивительном культе красоты и опять-таки о самосожжении вдов. Особенно много уделил этому внимания Онесикрит, который все рассматривал с государственно-философской точки зрения.
Раджа Фегей, восточный сосед Сопифа, тоже сохранил свое княжество, ибо добровольно присягнул на верность Александру. Александр подошел теперь к берегу Гифасиса, предпоследней реки в Пенджабе. Войска Александра вновь объединились: сюда подошли Кратер и Кен с обозами, а также Пор. Все трудности, связанные с переходом рек, огромными расстояниями, болезнями, джунглями и змеями, были счастливо преодолены. Воины не испугались ни страшной жары, пи тропических ливней.

С переходом Гифасиса должен был начаться новый этап похода, последний рывок на восток. Нужно было достичь Ганга и по его течению спуститься до устья реки к океану. Тогда поставленную задачу можно было бы считать наконец решенной. Было бы достигнуто подлинное господство над всей Азией и объединение всего простирающегося на восток обитаемого мира. Удалось бы решить и исследовательскую задачу, привлекавшую теперь Александра, может быть, больше, чем политическая,— найти восточную границу земли.
Наряду с подготовкой дальнейшего похода проводилась рекогносцировка новых местностей. Кое-какие сведения об области Ганга сообщил уже Пор. Теперь Фегей представил данные о военных силах и возможностях тамошних вождей. Стало ясно, что главные трудности только начинаются. Хотя в военном отношении новый противник не отличался от уже покоренного, он превосходил его численностью. Кроме того, предстояло преодолеть огромные пространства.
Итак, велась подготовка к новому великому подвигу, который привлекал такого человека, как Александр. Но в тот самый момент, когда должна была начаться переправа, произошло нечто невероятное: весь план рухнул из-за внезапного ослабления воли человека, его породившего. У Аорна Александр сумел превзойти Геракла. Теперь все силы восточного мира собрались в единый кулак, враждебный всепобеждающему Александру. Все, что до сих пор тревожило Александра и его окружение, вдруг проявилось с убийственной силой. Как же случилось, что титан не сумел смирить эту силу? Источники не дают ответа на этот вопрос. Далее мы просто перечислим внешние обстоятельства, помешавшие осуществлению плана царя. О внутренней его борьбе мы можем только догадываться.

РЕЧНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Вновь мы столкнулись с чудом, порожденным организаторской энергией Александра. За несколько месяцев был создан огромный флот: восемьдесят военных кораблей, многочисленные транспортные суда для перевозки войск, лошадей, багажа и продовольствия, множество судов, реквизированных у индийцев,—насчитывавший, чю словам Птолемея, около 2000 кораблей. Конечно, на все корабли не хватало ионийцев и левантийцев, так же как не хватало и гребцов. Пришлось завербовать индийцев, которых Неарху не так просто было обучить.

Александр не собирался отправлять на судах все войско. Большинство воинов должно было идти пешим строем, подчиняя жителей обоих берегов. За последнее время армия очень выросла, и ее никак нельзя было разместить на судах. Неарх утверждает, что воинов насчитывалось около 120000, и подчеркивает пестрый характер войска. В него входили и старые, заслуженные македоняне, и греческие воины с новым, только что прибывшим с Запада вооружением, тыловые войска, состоящие из наемников, и завербованные фракийцы, примкнувшие к армии на Гидаспе. Были также всадники -из Арахозии, Согдйаны и Скифии, индийские контингенты с боевыми слонами и, наконец, экипажи кораблей, которые насчитывали не меньше 20 000 человек.
Перед флотом стояла задача переправлять, если понадобится, пехоту через протоки Инда, флот должен был служить как бы передвижным мостом. Он также освобождал войска от обозов. Однако важнейшей задачей флота Александр считал изучение и открытие новых путей для имперских коммуникаций. Сколь большое значение Александр придавал связующей функции моря, мы уже могли убедиться ранее, и последующие события только подкрепляют наши предположения. Главной целью Александра было открыть судоходство по Инду, что должно было обеспечить -транспортные операции на внешнем море и решить как торговые, так и. политические задачи. В сущности, в этом же заключался старый план Дария, организовавшего поход Скилака. Но и Дарий и Скилак были уже забыты, что придавало грандиозному плану Александра и походу Неарха новизну.
Дабы придать походу должную значимость, требовалось, чтобы царь и его элита прошли на кораблях хотя бы часть пути. Кроме того, Александр всегда был склонен к театральным эффектам и хотел торжественно отметить отплытие флота. В начале ноября 326 г. до н. э., после обычных жертвоприношений и спортивных состязании, когда отборные войска уже взошли на корабли, царь сам поднялся на борт. Александр прошел на нос флагманского корабля и обратился с молитвой к речным богам, праотцу Гераклу, отцу своему Аммону и другим бессмертным. Торжественно совершил он возлияния из золотой чаши. Затем звук трубы возвестил отплытие, и корабли в строгом порядке отошли от берега, отправляясь в далекий путь. Эхо разнесло звуки команды, хлопанье канатов, крики и пение гребцов. Это было поистине прекрасное зрелище! Местные жители в восторге толпились на берегах и даже бежали вслед за кораблями. Так описали эту сцену Неарх и Птолемей, стоявшие рядом с царем. Нас она интересует не только потому, что исторические источники отразили ее во всех подробностях. Мы уже. говорили, что Александр обладал поразительным чувством исторического величия. Сообщения Неарха и Птолемея показали нам царя в его стихии. Он умел почувствовать величие момента, придать ему соответствующую форму и испить до дна упоение славой.
До впадения Гидаспа в Акесин плавание шло без происшествий. Главная часть войска, идя по обоим берегам, опередила флот и соединилась с ним только у устья Гидаспа. Затем началась страна враждебных Александру маллийцев и оксидраков. Они ненавидели Александра с того самого времени, как он вступил в союз с Пором. Местные противоречия снова сыграли свою роль. Враги Пора были известны как самые храбрые индийские племена. Они не признавали над собой никакой власти и занимались войной с таким же удовольствием, как спортом или ремеслом. Маллийцы и оксидраки часто предавались пьянству, отличались весьма свободными нравами и занимали совершенно особое место среди других племен. Неудивительно, что впоследствии оксидраки стали выдавать себя за потомков Диониса.

Противники Александра могли выставить против него около 10000 всадников, 700 колесниц и 80000 пехотинцев. Чтобы разбить этих самых закаленных индийских воинов, требовалось блестящее военное искусство. Решающая роль здесь принадлежала быстроте маневра: следовало поразить противника и нанести ему урон еще до начала битвы. Александр приказал армии идти отдельными, разрозненными войсковыми группами. Сначала царь ловко обманул противника, скрыв от него направление главного удара. А затем, растянув свои подразделения в виде веера, он взял врага в клещи и уничтожил маллийцев. Решающую роль в битве снова сыграла та группа войск, которой руководил сам Александр. После ночных переходов и маршей через пустыни она внезапно появилась перед врагом там, где ее меньше всего ожидали. Особенно поражали врага внезапное форсирование рек и штурмы городов. Маллийцы и живущие среди них брахманы были готовы сопротивляться до последнего, но неожиданность нападения парализовала их усилия.
При взятии городов Александр больше всех рисковал своей жизнью. При штурме одного из городов он первым взобрался на стену. Несколькими днями позже храбрость едва не погубила Александра. Мы опишем это событие по Птолемею, который хотя и сражался в другом подразделении, но мог слышать рассказы непосредственных очевидцев.

Войска стояли под самым городом. Из-за очень быстрого продвижения воинов тяжелые орудия не успели доставить. Несмотря на это, Александр приказал штурмовать город немедленно и сам возглавил нападение. Воины захватили оборонительные валы, но враг отступил в крепость, намереваясь драться до последнего. Надо было с помощью немногих имеющихся лестниц захватить город. Царь, разгоряченный боем, схватил одну из них, прислонил к стене и первым поднялся на стену, прикрывая себя щитом. Оказавшихся перед ним врагов он заколол или сбросил со стены. За ним последовали Певкест (Певкеста) и Леоннат, а затем Абрей, военачальник Александра. Им удалось добраться до башни. После этого множество гипаспистов устремилось по этой лестнице, но лестница не выдержала и сломалась. Царь с тремя спутниками оказался на стене. Александра нетрудно было узнать по сверкавшим доспехам, и его стали обстреливать со всех сторон. Но даже в момент крайней опасности, лишенный какой бы то ни было помощи, он продолжал отчаянно биться. Высота позади него была непреодолима, но впереди под стеной высились кучи мусора, и можно было отважиться на прыжок. Сопровождаемый тремя воинами, он с отчаянной храбростью прыгнул вниз и прислонился спиной к стене. Снаружи в отчаянии бесновались македоняне, вокруг — индийцы, которые злобно набросились на свои жертвы. Но когда четыре умелых клинка одержали победу в ближнем бою, противники отступили и стали издали обстреливать царя и его спутников. Казалось, наступил конец. Первым пал Абрей, пораженный в голову. Затем наступил черед Александра. Стрела пробила панцирь и попала в легкое. Из разверстой раны вырывались кровь и воздух, но Александр продолжал драться, пока от потери крови не потерял сознание. Теперь сражались только два его воина. Певкест священным щитом, полученным некогда Александром в Трое, загородил царя. Это был последний его защитник. Тут наконец македоняне перебрались через стену. С помощью крючьев, становясь друг другу на плечи, они достигли ее вершины. Одновременно воины другого отряда проломили стену у ближайших ворот. Они решили, что Александр убит, и мстили за него, устроив страшную резню и уничтожая все живое. Царя унесли на его щите.
Едва придя в сознание, Александр приказал вытащить стрелу из раны. При этом он потерял так много крови, что вновь упал в обморок. Но стойкий организм царя выдержал, и вскоре он поправился. Насколько опасна была рана, видно из того, что войска Гефестиона даже получили известие о смерти Александра. С быстротой молнии эта роковая весть распространилась по всей восточной части империи. Как мы уже рассказывали, эти слухи подтолкнули греческих поселенцев Бактрии и Согдианы на восстание и самовольный уход домой.
Александра доставили на корабле в лагерь, разбитый Гефестионом и Неархом в устье реки Гидраот. Воины, уже поверившие в то, что они лишились во вражеской стране своего предводителя, были вне себя от счастья, когда увидели Александра. Он приказал посадить себя на коня, чтобы показаться всем. Но после этого ему потребовался продолжительный отдых, и некоторое время он болел. Когда приближенные царя просили его вести себя в будущих битвах осторожнее, Александр в ответ напомнил им изречение одного беотийца: «Мужей украшают подвиги».
Время вынужденного бездействия принесло царю не меньший успех, чем выигранные битвы. Не только разбитые маллийцы, но и не вступившие еще в войну оксидраки отказались от сопротивления. Они вручили дары, обязались платить дань, прислали заложников и были рады, что над ними поставили не ненавистного Пора, а македонского наместника по имени Филипп. В подвластную Филиппу область Александр включил царство Таксила, долину нижнего Кабула и территорию племен в нижнем течении Акесина и Гидраота. Александр значительно увеличил свой флот, и корабли смогли взять на борт большую часть воинов во главе с царем. Суда мирно спустились по Акесину до Инда, дойдя, таким образом, до самой южной оконечности Пенджаба. Здесь царь приказал установить границу сатрапии Филиппа. В этом географически важном пункте были построены город и верфи. Новая Александрия должна была стать царицей всей области Инда и его протоков. Отсюда появилась возможность управлять судоходством и развивать торговлю Запада с Востоком от Арахозии до Ганга. Сильная армия из фракийцев и другие контингенты остались в распоряжении наместника. Из Бактрии приехал Оксиарт, отец Роксаны. Вместе со своими войсками он поднялся вверх по течению Инда. Царь назначил его сатрапом области Паропамис вместо Тириеспа.

Весной 325 г. до н. э. армия двинулась дальше. С изменением местности менялся и характер продвижения. До сих пор, высылая отряды в разные стороны, удавалось осваивать обширные территории Пенджаба. Теперь же на пути армии лежала лишь одна река — Инд. К западу от нее виднелись горы Арахозии, на восток простирались поля, сады и леса, зеленевшие лишь там, куда доходили протоки медленно катившей свои воды реки. Дальше — необозримая пустыня, нисколько не привлекавшая завоевателя. Военная задача, стоявшая перед ним, сводилась, таким образом, к захвату долины самой реки и линий коммуникаций с Ираном. Теперь можно было сказать, что поход свелся к экспедиции вниз по течению Инда.
Жители нижнего течения реки отличались от обитателей севера. Они не были упорными, фанатичными и не стремились к славе. Их легче было покорить, но в любой момент они могли совершить предательство. На Пора и Таксила можно было положиться; Мусикан же и раджа города Паттала подчинились без сопротивления, а затем один восстал, а другой бежал. То же можно сказать и о Самбе, изменившем впоследствии Александру, которого он сам назначил правителем. Главное же отличие юга от севера заключалось в том, что истинной душой скрытого и коварного сопротивления на юге были брахманы. Онесикрит прославлял их неиспорченность, миролюбие и близкую к спартанской простоту нравов. Именно эти качества давали им силы для постоянного сопротивления захватчикам. Наладить с ними взаимоотношения представлялось даже труднее, чем с военными кастами на севере. К тому же Александр не мог разобраться в запутанном клубке противоречий местной политики и оказался настолько неловок, что в конце концов все враждовавшие между собой племена объединились и выступили против него.

Если еще до начала восстаний целью Александра было присоединить к империи важную в торговом отношении область нижнего течения Инда, то теперь, вынужденный постоянно подавлять бунты, он решил упрочить завоевание полным уничтожением противника. Он не только казнил Мусикана и брахманов: целые города и даже области были опустошены, а люди, сумевшие выжить, обращены в рабство. Александр пошел на самые жестокие меры, чтобы закрепить за собой юго-восточную область.
Правителем учрежденной провинции нижнего Инда был назначен Пифон. Его резиденцией стала Александрия, с обширными верфями, основанная царем недалеко от северной границы провинции. Крепость в центре области, бывшей столице Мусикана, была перестроена и укреплена. Многие городки и крепости в окрестностях тоже были окружены новыми стенами. В Паттале укрепили цитадель и построили гавань. Во всех крепостях были оставлены гарнизоны, воины которых стали одновременно новыми поселенцами этой страны.
Речная экспедиция Александра вниз по Инду закончилась в Паттале летом 325 г. до н. э. Отсюда начиналась дельта и открывался выход в океан. Поход в Индию завершился. Только часть тех земель, на которые рассчитывал Александр, была завоевана. Это были земли в районе Инда от Гималаев до моря. Главной задачей теперь стало включить на вечные времена долину Инда в новую империю. Но нельзя пройти и мимо другого, более глубокого замысла Александра — установить морской торговый путь от Евфрата и, более того, от Египта до Патталы. Если бы это удалось, восточная оконечность империи получила бы соответствующее. завершение в была бы прочно закреплена. Это компенсировало бы отказ Александра от тех честолюбивых замыслов, которыми он руководствовался в начале экспедиции.

У ОКЕАНА

Завоевать мир благодаря превосходству македонского оружия оказалось не столь уж трудно. Гораздо сложнее было придать завоеванным землям стойкие организационные формы и удержать их в подчинении. Здесь жизнь ставила не столько военные, сколько политические, организационные, общественные, культурные и нравственные задачи. Очень сложной оказалась также проблема коммуникаций. Александр всегда придавал большое значение созданию новых торговых путей и поддержанию их в порядке. Развитию торговли в первую очередь способствовали дороги, унаследованные от персов, а в Месопотамии, Египте и Индии — также и реки. Но Александр рано понял, какое значение будет иметь море как связующий фактор будущей мировой империи. Большие надежды царь возлагал на Средиземное море, доказательством чего может служить основание им египетской Александрии.
После экспедиции вниз по Инду царь осознал, что на свидетельства Скилака вполне можно полагаться, а следовательно, и на его сведения об океане. Скилак утверждал, что в океане имеются два залива, один из которых ведет к Вавилонии, а другой — к Египту. Сразу же у Александра возникла мысль использовать океан для связи этих стран между собой.

Царя уже не интересовала разрешенная Скилаком географическая проблема. Перед ним встала иная задача — совместить исследование путей по океану и возвращение армии. Царь решил разделить войско. Первая группа под командованием Кратера должна была идти более простым путем — через Арахозию. Другую следовало доставить в Вавилон флотом, которому надлежало двигаться вдоль пустынного морского побережья. Сам Александр с третьей группой намеревался идти вдоль побережья по суше, чтобы снабжать экипажи кораблей продовольствием. Это решение было принято царем еще в стране Мусикана, т. е. далеко от океана. По-видимому, он пришел к этому плану, основываясь на данных Скилака, с которыми втайне все-таки считался. Ни от кого другого царь не мог получить сведений, которые побудили бы его принять это решение. Кратер по приказу Александра со значительной частью войска двинулся на запад.
Отказавшись от командования флотом, царь стремился хоть как-то удовлетворить свою страстную тягу к океану. Столь торжественно начатая экспедиция по Инду должна была получить завершение в открытом море. Паттала была расположена уже в дельте Инда. До моря оставалось пройти по одному из двух больших его рукавов. Александр избрал западный рукав и приказал готовиться к выходу в открытое море: отобрать лучшие корабли, жертвенных животных и необходимую утварь. На берегу остались отборные войска, в задачу которых входило сопровождать флот. Казалось, что царь предусмотрел все, но он не мог предвидеть своенравие стихий. Так же как и год назад, наступало время юго-западных муссонов, которые здесь летом несли не дожди, а бури. Неожиданными также оказались неизвестные македонянам океанские приливы. Все произошло не так, как наметил царь.
Уже в начале пути стало ясно, как трудно продвигаться без проводников по прибрежной низменности. На второй день муссон принес страшный ураган. Этот ураган и начавшийся прилив погнали воду вверх по реке, что привело к поломке многих кораблей. Когда поврежденные суда починили и нашли лоцманов из местных жителей, экспедиция добралась до устья реки. Тут муссон и прилип снова вызвали шторм. Корабли попытались укрыться под берегом, но, к ужасу македонян, вода внезапно схлынула, и все суда оказались на суше. Впервые македоняне познакомились с неизвестными на Средиземном море отливами. Когда вода вновь стала подниматься, сильный прилив нанес еще больший ущерб: корабли сталкивались друг с другом и разрушались. Только теперь царь принял наконец давно созревшее решение выслать несколько судов на разведку. Этим кораблям удалось отыскать для флота путь до острова, лежащего недалеко от места впадения реки в море. Однако Александр не рискнул сразу двигаться дальше, а принес жертвы богу Аммону. На следующий день корабли все-таки отплыли и достигли острова. Здесь царь снова принес жертвы и вышел на своем корабле далеко в открытое море. Счастливыми глазами смотрел он вокруг себя: нигде не было видно земли. Это был тот океан, о котором он мечтал. Ни в каком море не могло быть таких приливов и отливов. Только теперь он (принес жертвы Посейдону: быков, вино и золотые сосуды. Царь вполне серьезно относился к этому религиозному обряду. Когда-то Средиземное море отступило перед ним, но океан не пожелал подчиниться сыну Зевса. Однажды Посейдон уже нарушил задуманную Александром торжественную программу, и неясно было, допустит ли открытое море запланированное царем плавание вдоль границы обитаемого мира. Гневный бог, однако, отнесся милостиво к путешествию на родину и ко всем будущим плаваниям.

Александр вернулся в Патталу, не вполне удовлетворенный результатами своих исследований. Рассчитывая, что восточный рукав дельты будет легче пройти, он решил плыть до открытого моря по нему. При этом македоняне действовали уже осторожно, используя муссон, который дул сбоку. Итак, сочтя восточный рукав более пригодным к плаванию, Александр сосредоточил свое внимание на нем. Он приказал построить здесь новую гавань, верфи для кораблей, а также собрать запас продовольствия на многие месяцы. Вдоль побережья стали рыть колодцы. Для обеспечения безопасности царь оставил здесь постоянный гарнизон.
В Паттале царь стал собирать дополнительные сведения у местных жителей. От них удалось узнать кое-что о берегах Индии. Впервые было упомянуто название острова Тапробан (Цейлон). Правда, не исключено, что здесь возникла какая-то путаница. Остров, расположенный в двадцати днях пути от материка, на крайнем юге, вполне мог быть и Суматрой. Однако все, что удалось узнать, казалось малодостоверным. Лишь о муссонах он получил более точные сведения: с юго-запада они дуют только до осени, а затем начинают дуть с северо-востока. Вот тогда эти: ветры благоприятствуют путешествию на запад.
Ждать надо было долго, а терпение не относилось к числу добродетелей Александра. Взяв свою часть войска, царь двинулся вперед, для того чтобы заранее запасти продовольствие и воду для флота. Неарх с кораблями остался ждать перемены ветра. Александр надеялся, что плавание Неарха будет успешным и откроет перспективы для судоходства по океану.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ПУСТЫНЕ

После благополучного прибытия в Патталу Александр не мог решить, кого назначить командующим морской экспедицией, а также войсками, отправлявшимися на кораблях. Дело в том — а этого до сих пор не заметили исследователи,—что в задачу экспедиции входила также транспортировка части армии. Войска могли, конечно, подождать прибытия одного из македонских военачальников — Гефестиона или Птолемея, но тут оказался Неарх. Он сам передает свой разговор с царем. Александр попросил у своего друга и опытного флотоводца совета, кого назначить командующим. Они перебрали всех приближенных, но Александр всех отверг. Один, по его словам, боялся опасностей, другой был слишком мягок, третий стремился поскорее вернуться домой. Наконец Неарх предложил себя. В первую минуту Александр заколебался, боясь подвергать друга непредвиденным опасностям, но потом с радостью согласился. В этом разговоре Александр предстает перед нами в необычном свете. Это не беззаботный гордец,»не жестокий поработитель, а любящий и внимательный друг. Возможно, царя угнетали в это время темные предчувствия и мысли о провале всего предприятия, Александр проявил нежность, заботу о друге и, вручая Неарху командование войсками, распорядился, чтобы он вел их к Тигру. Назначением были довольны все, особенно его приближенные-македоняне, которые из страха перед морской болезнью вовсе не стремились взять командование в свои руки.
Задача, поставленная царем, заключалась в том, чтобы не только доставить воинов на кораблях в Месопотамию, но и одновременно исследовать все побережье с целью определить возможность будущего морского пути в Индию. Уже было известно, что прибрежная полоса представляет собой пустыню и лишена всяких источников воды, поэтому царь со своим отрядом решил идти вперед, чтобы позаботиться о колодцах и доставке продовольствия. Однако Александр совершил здесь серьезную ошибку, взяв с собой слишком большой отряд да еще обоз с женщинами и детьми. Это привело к тому, что они не могли прокормить даже самих себя; о помощи флоту не приходилось и думать. Здесь, как и на Гифасисе, сыграла роль гибрис царя, не желавшая считаться ни с какой реальностью. Александр прекрасно знал, что идти предстоит через пустыню, но, как утверждает Неарх, его как раз и привлекала возможность совершить то, что не удалось ни Киру, ни Семирамиде. Он отказался от предварительной разведки, от обсуждения реальных возможностей исполнения своих замыслов и очутился в результате в весьма трудном положении. Его ошибки были элементарными. Нечто подобное случалось впоследствии и с Юлием Цезарем. Понять их можно, только учитывая гибрис, свойственную гениальным натурам.

Александр как бы давал фору враждебным ему силам природы, чтобы победить их даже при самых неблагоприятных обстоятельствах. Путь по мере продвижения становился все более тяжелым. На этом пути Неарх одержал победу, а Александр чуть не сломал себе шею. Можно подумать, что азарт, с которым Александр подошел к подготовке экспедиции, противоречит приведенному выше разговору царя с Неархом. Нельзя, однако, забывать, что многогранной натуре царя были присущи противоречия такого рода.

В конце лета 325 г. до н. э., распустив по домам индийских воинов, Александр со своим отрядом оставил Патталу. Вначале все шло по плану. Путь пролегал по небогатым землям, и местные жители при приближении войска прятались в пустыне. Потом войско .достигло долины реки Арабия, где начались плодородные земли. Сопротивление оритов удалось сломить без больших усилии. Александр назначил сатрапом этой области Аполлофана, а Леонната оставил охранять продовольствие для флота. Царь приказал рыть здесь колодцы и даже основал город, дабы способствовать будущему развитию коммуникаций вдоль побережья.
Однако, когда македоняне добрались до Гедросии, там их ожидали большие трудности. Отсюда на запад вело несколько дорог, но все они проходили вдали от побережья. Небольшие подразделения еще могли пробираться по побережью без дорог, но не крупная армия. Страшная жара, предстоящие голод и жажда сулили воинам настоящие испытания. Безотрадные солончаки сменялись песчаными дюнами, и все это представлялось бесконечным морем смерти. Русла рек и оазисы отстояли далеко друг от друга, а безжалостное солнце позволяло двигаться только по ночам. Спотыкаясь, воины брели по затвердевшей от солнца земле и через бесконечные пески. Они спешили, чтобы до восхода солнца успеть добрести до ближайшей воды. Но это удавалось далеко не всегда. Нередко найденная вода оказывалась соленой или горькой. Воины заболевали. Ядовитые растения и змеи усугубляли бедствия. Повозки застревали в песке, вьючные лошади выдыхались, и их приходилось закалывать. Тот, кто плелся в конце колонны, был обречен на смерть: его ждала судьба брошенного за борт корабля. Однажды проводники потеряли дорогу, и войско заблудилось среди дюн. В другой раз вода сыграла с ним коварную шутку. Воины встали лагерем в одной из вади , где протекал небольшой ручеек. Неожиданно — вероятно, из-за прошедших где-то в северных горах дождей — он превратился в бурный поток, затопивший всю долину. Женщин, детей, утварь и оружие уносило водой. Если кому и удавалось выплыть, то он не мог спасти ничего. Кони и повозки погибли. Число воинов значительно уменьшилось.
Несмотря на все бедствия, ученые продолжали записывать свои наблюдения. Они обнаружили, например, содержащие мирру кустарники, значительно более высокие, чем известные ранее. Удалось найти растения, дающие нард, а также колючие кактусы. На побережье они увидели мангровые заросли с душистыми цветами. Финикийские купцы добывали благовония из растений пустыни, и, как только представлялась возможность, они отправляли их на север, где проходили торговые пути.

Сперва Александр пытался сохранять связь с побережьем. Он как-то даже целую неделю шел по берегу. Однажды царь обнаружил в глубине страны запасы зерна и приказал доставить его на склады па побережье. Но голодные воины сорвали печати; и Александру пришлось оставить этот проступок без последствий. Голод и трудности пути вынудили забыть о помощи флоту. Армия уже не могла принести никакой пользы. Александр делил с воинами все трудности похода, по мере сил старался поднять их дух. Согласно преданию, он однажды вылил на песок поданную ему воду, когда стало ясно, что ее может не хватить на всех.
Шестьдесят дней пробивались воины через этот мучительный ад, и наконец страдания их кончились. Войска достигли Пуры — столицы Гедросии, города, расположенного в богатой, плодородной земле. Оставшиеся в живых расположились здесь на отдых. Вину за; катастрофу тотчас возложили на сатрапа соседней Кармании. Говорили, что он не поддержал должным образом переход через пустыню, не послал вовремя помощь с запада. Погибла значительная часть боеспособного войска — как утверждают, более трех его четвертей. Но внешне все оставалось по-прежнему: собирались сводки, издавались приказы, одни возвышались, другие смещались. После смерти Аполлофана царь назначил сатрапом Фоанта, а когда и этот умер, он объединил гедросийско-оритскую сатрапию с Арахозией и поставил во главе ее Сибиртия. Карманию получил Тлеполем. В конце ноября 325 г. до н. э. войска, не встречая сопротивления» продолжали путь на запад. Армия достигла уже персидских земель. Здесь можно было воспользоваться унаследованными от Ахеменидов государственными учреждениями, их административным аппаратом и дорогами. В Кармании отряд Александра соединился с группой Кратера. Сюда же прибыли многие высокие сановники, о судьбе которых будет рассказано ниже. Стасанор и сын верного Фратаферна привели верблюдов и других вьючных животных, чтобы облегчить дальнейшее передвижение армии. Воины почувствовали себя вне опасности. Когда же они обнаружили запасы вина, то дальнейший поход превратился в вакхическое шествие. По-видимому, это произошло без участия царя, хотя в начале Индийского похода Дионис упоминался очень часто, но после тропических ливней и перехода через пустыню Гедросии штаб Александра стал вспоминать о нем значительно реже.
Если армия была теперь довольна; то царя продолжали мучить серьезные заботы. Флот давно уже должен был выйти из Патталы. Попытка обеспечить ему благополучное плавание вдоль пустыни потерпела неудачу. Никаких сведений о новых аргонавтах не доходило до царя. Похоже, даже в штабе многие считали, что флот погиб. Какова же была судьба Неарха?
В действительности македонскому флоту пришлось выйти из гавани значительно раньше, чем это первоначально предполагалось. Подданные бежавшего из Патталы раджи напали на оставшихся македонян и захватили дельту Инда. Поэтому кораблям пришлось выйти в море уже в конце сентября и ожидать начала северно-восточных муссонов в гавани, расположенной западнее района восстания. Прошло двадцать четыре дня, и появилась возможность продолжить плавание. Путь вдоль берегов оказался очень трудным. Приходилось идти между берегом и островами, обходить скалы и мели, остерегаться прибоя. Опасность представляли также приливы и отливы. Если бы корабли рискнули выйти в открытое море, то удалось бы избежать многих трудностей, однако флотоводцы или не понимали этого, или боялись нарушить приказ царя. Кроме того, требовалось пополнять запасы продовольствия, что вынуждало корабли время от времени приставать к берегу. Сложность плавания объяснялась скорее не географическими условиями, а задачей, поставленной Александром: перевезти войска и разведать берега. Нельзя не признать, что Неарх образцово справился со всем, что ему было поручено.

Самой трудной, даже неразрешимой оказалась проблема, как утолить голод и жажду. Лишь один раз сухопутная армия снабдила Неарха продовольствием. Это было в земле оритов. Там Неарх встретился с Леоннатом и получил от него десятидневный запас продовольствия. Затем всякая связь с армией Александра прекратилась. Слева от кораблей простиралось синее море с дельфинами и китами, справа — грязно-желтый берег, кое-где оживляемый мангровыми зарослями и редкими пальмами. Так продолжалось изо дня в день. Очень редко на берегу видны были люди, темнокожие, со свалявшимися волосами. Их орудиями труда были собственные руки и камни. Они одевались в звериные .шкуры, жили в тесных хижинах, построенных из костей китов. Жажду аборигены утоляли гнилой, застоявшейся водой, а питались рыбой и рыбной мукой. Даже мясо мелкого скота пахло у них рыбой, так как это была его основная пища. Когда продовольствие македонян иссякло, они также стали питаться рыбой, ракушками, рачками, реквизированной рыбной мукой и захваченным мясом пропахшего рыбой мелкого скота. Ко, всему этому надо добавить жажду, которая от рыбной пищи становилась еще более невыносимой. Некоторое разнообразие в меню вносили только кокосовые орехи и финики, когда удавалось обнаружить на берегу плодовые пальмы.
Несмотря на все трудности, Неарх провел флот вдоль пустыни без особых потерь и добрался до более гостеприимных берегов Кармании. Внезапно, подобно привидению, слева по борту в море возникло огромное предгорье. Местные жители подтвердили то, что было известно уже от Скилака: это была оконечность Аравии. Как всегда быстро ориентировавшийся, Онесикрит хотел подойти к берегу и даже обогнуть Аравийский полуостров. Но Неарх воспротивился этому, напомнив о задании царя — доставить войско в Вавилонию и исследовать побережье. Ссылаясь на сведения Скилака, Неарх доказывал, что берега Аравии бедны водой и продовольствием. Решение принимал командующий, и любившему рисковать старшему штурману пришлось смиряться.
Флот без всяких потерь достиг Гармозия. Здесь по берегам пролива жили цивилизованные люди и можно было достать продовольствие. Удалившиеся от берега воины встретили заблудившегося гоплита Александра. Велики были их радость и удивление, когда они узнали, что царь всего в пяти днях пути от них, в глубине материка. Неарх приказал разбить лагерь и вместе с македонянином Архием и несколькими сопровождающими отправился на поиски царя. Александр уже знал, что флот прибыл, и в течение нескольких дней напрасно ждал вестников. Высланная царем разведка неожиданно натолкнулась на Неарха и Архия. Они были такими измученными, грязными, обросшими, что их едва узнали. Когда Александр увидел друзей, его охватили радость и боль одновременно: он решил, что они одни остались в живых из всего флота. Только после того как царь перестал рыдать, Неарх смог говорить. То, что перспективы сухопутных коммуникаций через Гедросию неблагоприятны, царь знал по собственному опыту, но то, что Неарх, его флот и войско, которое он вез, уцелели, он воспринял как подарок судьбы и едва смог овладеть собой. Это известие обрадовало его больше, чем власть над всей Азией. Он поклялся в этом именами эллинского Зевса и ливийского Аммона. Тотчас Александр приказал устроить празднество с торжественной процессией. Неарха осыпали цветами и украсили лентами, С тяжелым сердцем царь согласился отпустить друга, так как тот настаивал, что должен сам довести флот до назначенной целя.

Неарх возвратился к кораблям и повел их вдоль персидского побережья. Плавание шло вдоль пустыни, но встречались и плодородные земли. Удалось найти опытного местного лоцмана. В устье Тигра, изобиловавшем мелями, были поставлены даже настоящие бакены. Вскоре флот поднялся по течении) в Паситигр и встретился в Сузах с царем и его войском. Так как уже наступила зима, Гефестион повел большую часть армии южным путем, пересекавшим Нереиду. Сам же Александр пошел через горы, через Павсаргады и Персеполь, В марте 324 г. до н. э. все встретились в Сузах.
Таким образом, экспедиция счастливо завершилась. Благодаря флотоводческому таланту Неарха возвращение армии и исследование побережья прошли успешно. Правда, Неарху, как некогда и Скилаку, не удалось наладить постоянное судоходство вдоль побережья. Этому препятствовали тяжелые климатические условия побережья Гедросии. Морской путь в Индию стал возможен, только когда от был проложен вдали от берега и когда научились использовать муссоны. Суда аборигенов ходили так из Аравии в Индию еще до Александра. При Птолемеях этому обучились и греки, но их путь начинался не в Персидском заливе, а в гаванях Египта. Таким образом, надежды, возлагавшиеся Александром на экспедицию Неарха, не оправдались. Можно было предать забвению память о Скилаке, но избежать его судьбы оказалось невозможно. Путь был исследован, но судоходство открыто не было.


БРАКОСОЧЕТАНИЕ В СУЗАХ

Когда-то фронда старых македонских военачальников представляла серьезную опасность для планов Александра. Однако в Индии проблема уравнивания иранцев и македонян потеряла актуальность, и Александр перестал заниматься вопросами македонско-иранского симбиоза. Кроме того, окружение Александра постепенно привыкло к факту существования мировой империи. Пока шла борьба за ее завоевание, имело еще смысл бунтовать против нее, но теперь империя существовала, простиралась вплоть до Индии, и с этим фактом приходилось считаться. Это побудило македонских аристократов проявлять терпимость по отношению к другим народам, поскольку того требовали интересы империи.
Зимой 325/24 г. до н. э. Александр вернулся в Перейду, посетил Пасаргады и Персеполь. Весной его двор переселился в Сузы. Будет ли Александр вновь настаивать на проведении своего плана ассимиляции? Если кто-то и надеялся на изменение системы, полагая, что неверные сатрапы напуганы строгостью суда, то их надежды не оправдались.
В Пасаргадах, как уже было сказано, царь повелел восстановить оскверненную гробницу Кира; в Персеполе, сожалея о совершенном здесь акте мщения, царь, по персидскому обычаю, оделил женщин деньгами. В Сузах стало очевидным, что правы оказались те македоняне, которые считали, что все, совершенное Александром ранее, лишь прелюдия к грандиозным изменениям. Александр полагал, что настало время для решающего шага. Равноправное сосуществование македонских и иранских аристократов он решил заменить полной ассимиляцией с помощью браков между представителями знати обоих народов.

Своим соратникам и помощникам царь предложил жениться на девушках из аристократических иранских семейств; заключение этих брачных союзов — числом девяносто — по замыслу царя должно было завершиться совместным торжественным пиром. Царь считал эти браки честью и наградой для избранных им сподвижников; он сам давал приданое девушкам. Александр тоже выступал в роли жениха. У него до сих пор не было детей с Роксаной, и Александр как персидский царь считал себя вправе иметь несколько жен. Он выбрал дочь Оха и старшую дочь Дария. Сестра последней предназначалась для его ближайшего друга Гефестиона, а племянница Дария — для Кратера. Пердикка получал в жены дочь славного Атропата, а Птолемей и Евмен — дочерей верного Артабаза; для Неарха предназначалась дочь Барсины. Царь не забыл и дочь Спитамена, героя освободительной борьбы в Согдиане, ее женихом стал Селевк.
Достаточно перечисления этих имен, чтобы понять чисто политический характер задуманных Александром браков. Важно было соединить родственными узами не только царствующие дома, но и македонскую высшую и служилую знать с самыми аристократическими иранскими родами. Семьи Артабаза и Атропата, а также, по-видимому, Фратаферна и других верных Александру людей теперь связывали родственные узы с македонскими приближенными царя. Александр подумал и о детях от этих браков. Им ведь предстояло в будущем унаследовать империю, объединявшую Запад и Иран. Какое большое значение придавал этому Александр, видно хотя бы из того факта, что в результате этих браков его будущие дети становились двоюродными братьями детей Гефестиона.
Легко понять стремление Александра связать свой род с династией Ахеменидов: такие поступки характерны для многих завоевателей, находившихся в подобном положении. Не нуждается в оправдании и покровительство брачным союзам между представителями македонской и иранской аристократии. Однако нас не может не ужасать холодная рассудочность царя, принуждение, вторгшееся в самую интимную сферу человеческой жизни, пренебрежение к личным чувствам и, наконец, то, что Александр задумал для осуществления своей воли некую всеобщую церемонию. Все это напоминало действия селекционера, скрещивающего жеребцов и кобыл разных кровей, во всем был холодный расчет, не принимавший во внимание движения человеческих сердец; здесь не было и намека на свободный выбор. Конечно, во все времена бывали случаи, когда политические соображения играли решающую роль при заключении браков. Но это были отдельные случаи, единичные судьбы, приносимые в жертву идее государственности. Здесь же приближенные Александра, повинуясь высшим государственным интересам, превратились в стадо, которое гонят на случку.
Бракосочетание сопровождалось огромным массовым празднеством, длившимся пять дней. Грандиозный шатер, покоившийся на великолепных колоннах и напоминавший зал дворца персидского царя, был украшен с необычайной роскошью. Пестрые ковры, тяжелые красные, затканные золотом и серебром занавеси прикрывали стены. Внутри шатра стояли с одной стороны разукрашенные скамьи для женихов, а с другой — скамьи для почетных гостей. На улице было приготовлено угощение для воинов и моряков.

Само бракосочетание происходило «на персидский манер». Началась церемония с пира и бракосочетания Александра. Потом стали вводить в шатер одну за другой невест. Каждый жених поднимался навстречу своей невесте, усаживал ее рядом, брал за руку и целовал; затем он совершал жертвоприношение богам. Фанфары возвещали пирующим воинам о том, что бракосочетание совершилось.
В программу празднества входило и выступление артистов. Церемониймейстер двора Харес, которому мы обязаны описанием торжества, оставил список участвовавших певцов, рапсодов, музыкантов, игравших на различных инструментах, актеров и жонглеров. Самый большой успех имели индийские фокусники.
Грандиозным был и обмен подарками. Согласно Харесу, участники празднества и гости затратили 15000 талантов только на золотые венки. И эллины, и жители Востока внесли немалый вклад в устройство праздника. А царь не только дал приданое всем невестам, но и пожаловал каждому воину — участнику пира (а их было 9000) по золотому кубку.
Таковы дошедшие до нас сведения. Они не могут не вызвать у нас чувство подавленности и отчуждения. Холодом веет от описаний безмерного расточительства, и невольно задаешься вопросом, как вообще могло произойти подобное. Конечно, нас не удивляет тот факт, что Александр предъявил своим приближенным столь унизительные требования. Он всегда с присущей ему неимоверной беспечностью и беззаботностью беспощадно распоряжался судьбами людей, когда речь шла о соблюдении интересов государства. И никакое романтически варварское великолепие не может скрыть холодный расчет, присущий любому просвещенному абсолютизму. Фридрих II Гогенштауфен, Петр Великий, Иосиф II, по сути дела, тоже могли бы придумать нечто подобное. Правда, формы были бы не столь унизительными, а мягче, тактичнее: их сдерживали бы различные осознанные и неосознанные связи и обязательства. Титаническую натуру Александра ничто не сдерживало. Создавая новый мир, он был полон решимости создать новое поколение людей и свой план проводил в жизнь, не считаясь ни с чем, со свойственной ему жестокостью и приверженностью к пышности и блеску.

Но как могли все девяносто приближенных Александра покорно согласиться на его требование? Ведь это были отважные люди, принадлежащие к македонской аристократии. То, что среди них были сильные личности, видно по той роли, которую они сыграли после смерти Александра. А ведь доподлинно известно, что многие женихи согласились вступить в новый брак не без внутреннего сопротивления.
Однако все подчинились более сильной воле царя. Неужели это были те же самые люди, которые три года назад осмелились отказаться от проскинезы? Происшедшие изменения, пожалуй, можно объяснить длительностью пребывания этих людей в свите Александра. Унизительному требованию проскинезы они еще смогли противопоставить собственную волю. После этого, как уже говорилось выше, их успокоила уступчивость царя, а пребывание в огромном, чуждом им царстве заставляло их беспрекословно повиноваться. Вблизи всемогущего царя они постепенно утрачивали свои собственные взгляды. Теперь сподвижники царя не только склонились перед его идеей уравнивания населения, но и согласились с новым, провозглашенным Александром планом слияния. И все-таки в осуществлении этого плана, в бракосочетании в Сузах было что-то зловещее. Сильные и гордые молодые герои играли предписанные им роли, подобно жалким статистам. Они превратились в марионеток в руках царя.
Свадьба в Сузах больше, чем что бы то ни было, показывает нам трагизм положения гениальных деспотов, которые не в состоянии на сколько-нибудь долгий срок возвысить человека, а могут лишь — это им намного проще — унизить его и заставить замолчать. Сначала свободный человек пробует сопротивляться, и если он не гибнет при этом, то в конце концов опускается до уровня безвольного орудия в руках деспота. Александру был известен только один закон — энтелехия его личности и идентичная ей идея государственности. Это полностью исключало всякую оглядку на права и энтелехию любой другой личности. И бракосочетание в Сузах как бы символически раскрывает перед нами отношение Александра к окружающему миру. Только себя он ощущал носителем новой идеи, только его дух мог завершить начатое дело, все другие люди были лишь орудиями. Если же они повиновались, внутренне не соглашаясь с ним, то становились марионетками.
В армии тоже поощряли смешанные браки, но так как там не было речи о создании новой, македонско-иранской аристократии, то женитьба на женщинах Востока не была обязательной. Воины могли вступать в брак с азиатскими женщинами, которые сопровождали их во время походов, следуя за армией Александра. Но, как уже было сказано, по возвращении в Македонию воины должны были вернуться к своим покинутым семьям, новые же, «лагерные» семьи оставались на Востоке. Сыновья от этих браков должны были воспитываться в Азии по западному образцу за счет государства. Из них впоследствии формировалось пополнение имперской армии. Став гоплитами, они должны были по замыслу Александра соединиться со своими отцами.

АРМИЯ ИМПЕРИИ

Армия Александра шла в Азию как македонское ополчение, и , его оказалось вполне достаточно, чтобы нанести поражение огромному персидскому войску. В Согдиане регулярную армию пришлось пополнить эллинскими наемниками. Впервые были включены и иранские подразделения — правда, лишь в качестве вспомогательных отрядов. До сих пор речь шла, следовательно, только о западной армии, которая считала себя принадлежавшей Македонии, а в Александре видела национального правителя. Таким образом, Александр, властелин мира, оказался в прямой зависимости от армии, по преимуществу национальной, армии, которая относилась с известной сдержанностью ко всем его планам завоевания мира. Плат нам Александра мешало и само существование народной македонской армии с ее суверенным войсковым собранием, и то обстоятельство, что его воспринимали только как царя македонян. Создание империи настоятельно требовало и создания настоящей имперской армии нового типа.

За политическим и общественным уравниванием и слиянием европейской и иранской верхушки неизбежно должен был последовать тот же процесс в армии. Такое радикальное преобразование нельзя было провести ни в Индии, ни в Согдиане, а лишь в центре империи. Во время своего второго пребывания в Персии, Сузах, Месопотамии в 327 г. до н. э., когда закончилось обучение 30000 молодых иранских воинов, совершенное по приказу Александра, он решил, что наконец наступило время для создания принципиально новой армии, независимой от Македонии.
Дальнейшее промедление было невозможно, хотя бы из-за порядков, царивших в старой армии, да и воины устали от непрерывных боев и походов, они тосковали по родине. На реке Гифа-сис они не смогли справиться с задачей, поставленной перед ними, в пустыне Гедросии армия сильно поредела. Значительные подразделения эллинов рассеялись по гарнизонам в Индии и Согдиане или же закрепились там в качестве поселенцев. Оставшаяся часть армии была уже не способна на военные подвиги. Потребность в создании новой армии стала несомненной, возможности для этого были налицо, и все же именно теперь перед Александром встала самая трудная задача всей его жизни.

В Сузах началось формирование новой конницы. От старых гиппархий (число их временно сократилось до четырех, затем вновь увеличилось до пяти) осталось одно название. До сих пор в каждую гиппархию входил эскадрон (ила), состоящий из аристократов, сподвижников царя; ему придавались сотни македонских и греческих всадников. Теперь доступ в гиппархии был открыт и персам, а из бактрийцев, согдов, арианцев, зарангов и парфян принимали только самых высокородных и знатных. Так как вскоре после этого около 1500 македонских всадников отправилось из Описа на родину, то в каждой гиппархии вряд ли осталось более сотни македонян. Остальные были либо греками, либо иранцами.
По-видимому, привилегированное положение илы сподвижников царя по отношению к другим сотням было ликвидировано. Во всяком случае, после 323 г. до н. э. эти илы уже не упоминаются. Все это свидетельствовало о блестящих возможностях, открывшихся перед молодыми иранскими аристократами: занять место в самых привилегированных войсках империи, а тем самым и в обществе. Лицам, принадлежавшим к высшей иранской аристократии, был открыт доступ и в отряд телохранителей царя, правда, они составляли особое подразделение.

Пробил последний час старой фаланги. В Сузы уже прибыли молодые воины с Востока, об обучении которых Александр распорядился еще в 327 г. до н. э. 30000 молодых воинов, в основном иранцев, обученных сражаться в качестве гоплитов, вооруженных македонским тяжелым оружием, предстояло составить ядро будущей армии и ее фаланги. Царь называл их эпигонами, т. е. «потомками». Вначале они составляли антитагму — вторую армию, существующую наряду со старой. В Описе Александр задумал отпустить на родину 10000 македонских ветеранов, которые либо были больны, либо уже состарились. Из них 6000 принадлежали к тяжелой пехоте, 3000 — к гипаспистам, а остальные служили в гарнизонах, некогда оставленных в Сузах и Вавилоне. Вести их на родину было поручено Кратеру. Александр без сожаления отпускал их, о чем свидетельствует высокое вознаграждение, пожалованное царем каждому ветерану. В отдельных полках оставалось теперь лишь по нескольку сот македонян. Если учесть, что число греков, находившихся в армии в 330 г. до н. э., сильно сократилось как из-за перемещений в пограничные войска, так и из-за потерь в пустыне Гедросии, то создается впечатление, что пехота сохранила немногим более половины своего основного состава.
Над созданием новой армии царь работал все последние годы, отпущенные ему судьбой. Не следует думать, что он подолгу размышлял над документами и материалами. Нет, он ничего не писал, он совещался с военачальниками и приказывал. Он относился ко всему необычайно серьезно, вдумчиво и не спешил. Дело подвигалось медленно, и, когда Александр умер, план не был закончен даже вчерне. Источники повествуют лишь о незавершенной работе. Из них мы узнаем также, что весной 323 г. до н. э. из Малой Азии прибыли новые контингенты западных наемников, а Певкест прислал не менее 20000 персов и жителей горных местностей, вооруженных дротиками и луками. Все они влились в основные македонские подразделения.
До нас дошла и такая интересная подробность, как порядок эшелонирования новой фаланги в глубину. В трех передних рядах должны были сражаться македоняне, затем двенадцать рядов в глубину составляли персидские копьеносцы и лучники, а замыкали все македонские гоплиты. Это не имело ничего общего со старым гоплитским строем. Отсюда следует, что измениться должен был не только состав войска, но и назначение последнего. И если раньше, во время своих походов, Александр развивал новую стратегию, то теперь он хотел представить миру совершенно небывалую тактику.
Персидских телохранителей царя, так называемых «яблоконосцев», включили в полки гоплитов. Агема гипаспистов была пополнена персидскими аристократами, которых признали достойными этой чести. Весьма вероятно (хотя в источниках об этом не упоминается), что эпигоны также были включены в основные формирования старой армии.

От старой армии оставалось лишь 13000 пехотинцев и 2000 всадников, из них всего около 5000—6000 македонян. Все остальные были, по-видимому, греческими наемниками. И если мы определяли количество наемников в обозе 323 г. до н. э. примерно в 5000, то в конечном итоге в армии их насчитывалось уже 20000. Им противостояло 50000 воинов, происходивших с Востока, в основном иранцев. В гигантской армии из 70000 человек македоняне составляли едва ли четырнадцатую часть. Можно было опасаться, что «с водой выплеснули и ребенка». Но царь прекрасно это понимал и не хотел, чтобы такое противоестественное положение продолжалось долго. Уже зимой 328/27 г. до н. э. он потребовал, чтобы из Македонии были присланы свежие подкрепления. В 323 г. до н. э. прибыл новый контингент всадников. Привести в Азию сильную македонскую армию было поручено Антипатру. Правда, на ее появление нельзя было рассчитывать ранее чем в 321 г. до н. э., но, возможно, это устраивало Александра: он думал вернуться из Аравии до прибытия македонских контингентов и хотя бы вчерне завершить создание имперской армии. Тогда македонянам пришлось бы примириться с свершившимся фактом и терпеливо сносить разделение их отрядов и включение их в новые подразделения. Только тогда составные части были бы правильно расположены и тесное сближение привело бы к органическому единству. В конце концов это было самым важным как для империи, так и для новой армии! Сможет ли неуклюжее чудовище превратиться в послушный организм? Возможно, Александр в новой имперской армии видел не инструмент для ведения войн, а орудие для внутренней политики ассимиляции. Осуществление его замысла объединения обоих миров сопровождалось ошибками и неудачами. Армия же находилась всецело в его руках. Здесь согласно его воле должно было произойти не просто объединение, а объединение образцовое. И армии предстояло стать питомником и рассадником нового единства — единства империи.

МЯТЕЖ В ОПИСЕ

Выше уже говорилось о борьбе Александра с его приближенными после смерти Дария. Победить в ней царю помогла нерушимая верность простых воинов. Они собирались на войсковые собрания и выносили решения против Филоты, против «пажей», более того, даже против мертвого Клита.
Чтобы правильно понять связь, существовавшую между царем и рядовыми воинами, мы коснемся еще раз ее общественных предпосылок. Основная масса войска состояла из бедных крестьян и пастухов. Эти люди целиком зависели от произвола могущественных крупных землевладельцев. У них была только одна защита — царь. Он охранял права этого мелкого люда, и они платили ему верностью. Так сообща можно было защититься от посягательств крупной земельной знати.
Маленький человек в армии Александра не был толкователем будущего, его не заботили не претворенные в жизнь планы царя. Конечно, многое из того, что делал Александр, было ему не совсем понятно, но царь был добрым, любил воинов и вел их к победам, был настоящим народным царем, а не чванным и надменным аристократом типа Филоты.
Рядовые воины следовали за Александром, соблюдая дисциплину и почти слепо повинуясь ему до тех пор, пока не поняли, что совершается нечто чудовищное: царь хочет постепенно отделиться от родины и народа. И как это часто бывает, воины не могли избавиться от зародившегося у них подозрения; после Индии их точил червь сомнения, и они уже не могли хранить верность царю. На Гифасисе недовольство еще можно было объяснить усталостью, тем не менее позднее обнаружилось, что армии не хватило сил для продвижения вперед, а для отступления силы сразу же нашлись. Перед походом на маллов, по-видимому, произошли какие-то беспорядки. Да и катастрофа в Гедросии не могла способствовать росту доверия армии.

Однако тут речь шла лишь о первых признаках недовольства, постепенно охватывавшего воинов. Только в лагере в Сузах стало очевидным то, что еще раньше вызывало опасение у знати, а теперь увидел и маленький человек. Все было взаимосвязано, одно влекло за собой другое: иранский обряд во время торжественного бракосочетания, заигрывание Певкеста с персами, столь восхваляемый царем восточный стиль облачений и характер придворной жизни (если раньше все терпели, то теперь это казалось вдвойне подозрительным). Однако особенно нестерпима для македонян была реформа армии. Сначала Она затронула всадников, а затем дошла и до фаланги. 30 000 молодых воинов Востока уже прибыли в армию. Не ставило ли это под угрозу самое священное право воинов — право на войсковое собрание? Теперь воины-крестьяне увидели, что их свобода в опасности и угроза исходит не от знати, а от царя.
Недовольство армии объяснялось еще одной причиной. Все хотели вернуться домой, но возвращение должно было быть триумфальным, и вести их должен был царь-победитель. Однако оказалось, что Александру эта идея совершенно чужда, он и не помышлял о возвращении на родину. Он предпочел остаться со своим новым, восточным войском, а не вести своих старых верных воинов домой.
Это недовольство в армии противоречило полной зависимости от царя, в которой пребывали с недавних пор его приближенные. Отпуская воинов домой, царь щедро вознаградил их, устроил богатый пир и великодушно решил заплатить все их долги торговцам и маркитанткам. Но именно это проявление царской щедрости обнажило пропасть, разделявшую царя и его войско. Воины не хотели сообщать суммы, взятые в долг, они не доверяли царю. И Александру пришлось немало потрудиться, чтобы убедить своих подчиненных в простом своем желании освободить их от долгов.
Однако в течение некоторого времени, до прибытия в Опис, напряженность была еще скрытой. В Описе, как уже говорилось выше, Александр намеревался дать ветеранам отставку. Царь еще раз созвал старое войсковое собрание, еще раз произнес речь перед своими верными сподвижниками, делившими с ним все походы, победы, лишения и тяготы, пережившими с ним великое, трудное и прекрасное время. И, конечно, Александр был глубоко растроган, иначе он не был бы Александром. Он объявил свое решение: старые воины и все, кто не может больше участвовать в походах, должны вернуться на родину, где их ждет почет и уважение.

Но царю не удалось продолжить свою речь, ибо тут и разразилась буря негодования, тут-то и выявилось, сколь оскорбленными чувствовали себя воины. Выступали и те, кто должен был вернуться на родину, и те, кому надлежало остаться, выступала как бы вся армия, как бы весь народ поднялся, чтобы с горечью обвинить царя в отступничестве. Общий шум вселял смелость в отдельных ораторов: если они уже не нужны царю, пусть он распустит сейчас всю армию и со своим отцом Аммоном отправится один в поход.
Исстари на войсковом собрании разрешалось возгласами выражать одобрение или неодобрение. И Александра просто заставили замолчать, его открыто высмеяли. Не было ли это началом брожения и бунта? Да, он больше уже не прежний «отец воинов» и не народный правитель, хотя и стал могущественным властелином мира. Александр не мог допустить такого обращения с собой. Когда воины позволили себе смеяться над ним как над сыном Аммона, царя охватил необузданный гнев, и он обрушился на бушующее собрание. Он соскочил с трибуны, указал на самых громких крикунов и повелел казнить их. Александр вновь был таким же, как в ту страшную ночь Мараканды, он превратился в демона, который повинуется лишь силам стихии. Царь не раздумывал и судил, он просто уничтожал всех, кто оказывал ему сопротивление.
Войсковое собрание оцепенело и умолкло, оно было потрясено не столько нарушением своих прав, сколько безмерностью и стихийностью царского гнева, который парализовал всякое сопротивление. Царь вновь поднялся на трибуну и заговорил, но уже резко и язвительно. В начале речи он упомянул Филиппа: воздал должное своему земному отцу, восхвалял его славные дела. Но затем заговорил о себе, о том, что совершил со своим войском, об их общих пеудерживает, но пусть они расскажут на родине, что нарушили верность царю и доверили его охрану азиатам. Горько и спокойно он закончил свою речь словами: «А теперь идите!».
Оставив собрание в растерянности и смятении, царь удалился и приказал к себе никого не пускать. Оставшись один, он стал роптать на судьбу, которая уже давно преследовала его. Он принес ей в жертву Пармениона и Филоту, она же похитила у него Клита, Каллисфена и лишила его верности «пажей», теперь она отнимает и его любимых воинов. И всегда повторялось одно и то же: люди не хотели ни видеть его цели, ни идти его путем, ни подчиняться его планам преобразования мира. Никогда еще конфликты, в которые он был ввергнут своим характером и непреложностью своих планов, не представлялись ему такими трагическими, как в эти часы.

Но через два дня он призвал к себе персидских военачальников и всех иранцев, имеющих ранг «родственников». Александр передал им командование и приказал составить новую армию только из людей Востока: фалангу, конницу, отряд гипаспистов и даже эскадрон телохранителей царя. Сторожевая служба также была передана персам. Распри опостылели ему, и царь решил вообще отказаться от македонян.
Теперь македоняне-воины столпились у резиденции царя. Они чувствовали себя беспомощными, брошенными на произвол судьбы. Сумеют ли они вернуться на родину без царя? А если даже это им и удастся, как примут их на родине? Раскаяние воинов было так же сильно, как и их недавняя озлобленность. Они взывали к царю, бросали оружие перед входом в его резиденцию, готовы были сами выдать зачинщиков. Простить в такой момент означало для Александра не только последовать велению сердца, но и одержать полную победу. Примирение было ему необходимо хотя бы из-за Македонии. Если войсковое собрание готово подчиниться ему, то пусть безоговорочно признает все его будущие распоряжения — необходимые отставки и реформу армии. Путь для создания новой армии оказался открытым, даже более открытым, чем это было до бунта. Преисполненный радости, царь появился перед умоляющими его о прощении воинами, и их мольбы растрогали его до слез. Когда один поседевший в боях военачальник попытался объяснить мятеж ревностью к персидским «родственникам», Александр воскликнул: «Всех вас я назначаю своими „родственниками"»,— и поцеловал его. Тогда воины бросились к Александру, чтобы получить от царя родственный поцелуй. Благословляя богов, воины с песнями вернулись в лагерь.
Затем состоялся праздник примирения. Он не сопровождался безудержным весельем, а был задуман как торжество в честь новой армии. Александр опять был в кругу своих старых македонских воинов. Тут же присутствовали персы, иранцы и представители других народов.

ГЕФЕСТИОН

Мы уже много раз говорили об искренней и сердечной дружбе между Александром и товарищами его юности, каждый раз упоминая при этом Гефестиона как самого близкого и любимого друга царя. Что же больше всего привлекало в нем Александра — необычайная ли красота, общие ли воспоминания или мягкое, почти женское умение подчиняться? Как бы то ни было, этот любимец царя настолько превратился в его податливую и послушную тень, в его alter ego, что царь как-то сказал: «Гефестион такой же Александр, как и я сам». Благодаря своему умению понимать и чувствовать Восток, своим организаторским способностям Гефестион в последние годы жизни царя стал самым близким и полезным его помощником. Он чувствовал себя уверенно, шла ли речь о командовании войсковыми подразделениями, о снабжении армии, о строительстве больших мостов и корабельных верфей или об основании новых городов. Должно быть, он использовал различных специалистов, которые прекрасно справлялись с подобными задачами. Он лучше, чем кто бы то ни было, выполнял задания Александра по строительству и основанию новых городов.
Но, возможно, более ценной для Александра была поддержка и помощь Гефестиона в Бактрии во время расхождения царя с приближенными. В деле Филоты Гефестион выступил как главный обвинитель, во время спора о проскинезе он был выразителем царской воли. И даже если ему не все удавалось, Александр всегда мог положиться на безусловную преданность Гефестиона, на то, что он будет поборником его проектов и планов. И что бы ни задумал царь, что бы ни делал, Гефестион всегда восхищался им и никогда его не критиковал. А это и было именно то, в чем нуждался Александр.
Итак, Гефестион оказался таким человеком, которого действительно можно было любить и ценить, и Александр баловал и возвышал его сверх всякой меры. Даже весьма интимные письма Олимпиады царь читал вместе со своим другом и прощал ему вздорность и неуживчивость, снискавшие Гефестиону ненависть в кругу приближенных царя. Очень часто Гефестион хвастался тем, что именно он самый верный и близкий Александру человек, и давал почувствовать окружающим, сколь исключительно его положение при царе. Он ревниво следил за всеми увлечениями царя, не брезговал иногда и прямыми доносами. Снедаемый завистью, Гефестион вносил распри и раздоры в среду самых близких и доверенных людей Александра. Этим объясняются и его постоянные ссоры с Кратером, и вражда с Евменом. Гефестион, несомненно, стремился стать всемогущим в кругу приближенных царя.

Когда царь повелел его сопернику Кратеру возглавить отряды воинов, возвращающихся на родину, Гефестион понял, что достиг осуществления своих честолюбивых замыслов. Александр, которому всегда казалось, что он мало сделал для своего любимца, создал специально для него должность хилиарха и вознес тем самым на недосягаемую высоту, назначив его как бы своим заместителем. Для македонян это было чем-то совершенно невероятным: еще никто из них не занимал подобного положения. Обычно эту новую должность, придуманную Александром, объясняют влиянием персидских традиций и обычаев. Позднее Август и другие римские императоры назначали себе «второго», чтобы освободиться от ряда обязанностей. Александр в этом не нуждался, но и ему все же могло показаться удобным от случая к случаю поручать некоторые неприятные дела своему усердному и ревностному помощнику. Кроме того, он хотел, чтобы его любимца считали чем-то вроде «заместителя» царя. Большую роль сыграло желание Александра, чтобы Гефестион, как особо близкий и доверенный человек, занял главенствующее положение в тот момент, когда в лагере ожидали прибытия Антипатра. А может быть, Александр хотел даже позаботиться о преемнике на случай своей смерти. Ведь всех своих родственников-мужчин он устранил, а законных наследников у него не было. Гефестиону теперь надлежало стать не только самым близким другом, но и человеком, ближе других стоящим к трону. Поэтому Александр и женил его в Сузах на младшей дочери Дария. Этот брак мог в нужный момент узаконить положение Гефестиона в Персии. Однако в основе назначения Гефестиона лежали и другие причины, более глубокие, чем простое подражание персидским образцам или чисто личные мотивы. При дворе Ахеменидов существовала должность, подобная той, которую сейчас получил Гефестион. Человек, занимавший ее, был командиром дворцовой стражи, но, что гораздо важнее, еще и визирем, фактически управляющим государством. Александр, конечно, не потерпел бы рядом с собой никакого всемогущего визиря. Его хилиарх выступал «заместителем» царя лишь от случая к случаю, только когда царь считал это нужным. Кроме того, он назначался командиром царского эскадрона. Но без прямого приказа царя, т. е. когда тот предпочитал действовать сам, Гефестион был и оставался нулем. Однако после смерти царя его положение могло измениться, особенно если бы у Александра родился наследник. Тогда Гефестион, а не Антипатр должен был бы стать опекуном несовершеннолетнего наследника и взять на себя управление империей. Возможно, Александр, возвышая Гефестиона, подумал и об этом.

Все же при случае Гефестион пытался играть роль настоящего визиря, его покровительство значило теперь еще больше, чем прежде, и люди, пользовавшиеся его расположением, чванились и важничали. Он даже попытался, как это было принято у персов, вмешаться в дела начальника царской канцелярии, но натолкнулся на решительное сопротивление Евмена. Дело дошло до открытого конфликта, разбирать который пришлось самому Александру. Вероятно, немаловажную роль сыграли здесь деловые соображения, и царь решил спор в пользу Евмена. Можно себе представить, как трудно было Гефестиону протянуть руку врагу в знак примирения.
Через несколько недель Гефестион внезапно скончался. Он заболел в Экбатанах, где все время проводил в водовороте непрекращающихся празднеств. Врачи не подозревали ничего опасного, а их пациент и в жару не хотел пропускать привычных увеселений и пиров. Но вдруг в самый разгар спортивных состязаний молодежи, на которых царь всегда присутствовал, его позвали к Гефестиону. Когда Александр подошел к ложу больного, он увидел, что его Патрокл уже мертв.

Можно себе представить, сколь тяжела была эта потеря для Александра. Его горе было так же безмерно, безгранично, как некогда любовь. Мы не будем говорить здесь о проявлениях экзальтации, так как источники, несомненно, преувеличивают их. Но целый ряд распоряжений, важных с исторической точки зрения, безусловно, заслуживает нашего внимания.

ВЕЛИКАЯ ИМПЕРИЯ

Весной 331 г. до н. э. Александр покинул район Средиземноморья. В описании событий мы коснулись не только «первой империи» Александра, но и управления этой империей. С тех пор прошло восемь лет. И империя распространилась почти на всю «Азию». Как осуществлялось управление империей в новых условиях? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо провести краткий обзор главных принципов, легших в основу правления Александра в его последние годы. Часто мы не знаем, что он считал временным в своем правлении, а что — окончательным. Но основные черты управления несомненны, и они с предельной ясностью характеризуют как империю, так и самого Александра.
Здесь прежде всего следует отметить автократический принцип, которого придерживался царь, считавший себя основой мировой империи; управление ею должно было целиком зависеть от Александра. Поэтому не существовало столицы с центральными имперскими учреждениями, а был лишь придворный лагерь с Александром и его помощниками. С самим царем была непосредственно связана и канцелярия империи во главе с Евменом, к которой относился архив, находившийся при царе во время походов. Большинство других ведомств, между прочим и ведомство по управлению новыми землями, тоже перемещались с придворным лагерем. Только финансовое управление осуществлялось централизованно.
Разумеется, Александру требовалось много помощников, и он находил их среди своих телохранителей, сопровождавших его аристократов (гетайров) и, наконец, в кругу ксенов. Эти должностные лица не имели никаких полномочий, а были лишь инструментами в руках царя. Он один правил, один издавал указы, которые подписывал «басилевс Александр» и заверял своей печатью. Для Европы это была македонская печать, для империи — печать Дария. Когда царь был болен и когда он надолго пропал без вести в пустыне, никто не издавал приказов, никто ничего не подписывал, никто не ставил печати под чем бы то ни было. Можно сказать, империя в это время никем не управлялась. Даже назначить сатрапа на освободившееся место никто не мог.
Македония и Эллада лишь формально не входили в состав империи. Антипатр уже явно утратил влияние, а Коринфский союз подчинился воле диктатора. Таким образом, декларированное исключительное положение не означало теперь обладания особыми правами. В Европе, правда, Александр не взимал налогов, как в других провинциях.

Но как обстояли дела в Азии и Египте, т. е. в собственно империи? Там, как уже говорилось выше, продолжали существовать и персидские сатрапии, и разделение провинций на города, племена, мелкие династии, храмовые владения, государственные земли и поместья аристократов; в племенных округах у иранской знати по-прежнему сохранялись отношения взаимной зависимости и связи. Однако положение сатрапов не давало им права претендовать на верховную власть. Иранский федерализм допускался только в пределах локальных подразделений, племенных округов, но не более. О нем и речи не могло быть для наместников. Провинции были только управляемыми административными единицами и не имели ничего общего с ленными владениями. Ими управляли чиновники, назначенные Александром и перемещаемые по его собственному усмотрению. Жили они во дворцах, унаследованных от персов; отсюда осуществлялось управление и наблюдение за выполнением указов царя. В руках этих чиновников была сосредоточена исполнительная власть, но крепости империи им не подчинялись, и, кроме того, они были лишены права вербовать наемников. Но, пожалуй, самым важным было то, что в их обязанности не входил контроль за взиманием и распределением налогов, они не имели права чеканить монеты и не осуществляли внутренние связи в империи. Только на Дальнем Востоке чиновники Александра обладали большими финансовыми правами, но и здесь (исключение представляли только индийские князьки) они были лишены права чеканить монету. В последнее время Александр вновь стал назначать сатрапами македонян, но только лояльно относившихся к восточным обычаям. Атропат, Фратаферн и Оксиарт остались на прежних должностях и за свои деловые качества и приносимую пользу были приравнены к македонским сатрапам. В Индии остался Таксил. Пор с самого начала пользовался исключительными правами, превосходившими права других сатрапов. Всю власть узурпировал в Египте Клеомен, но Александр не возражал против этого.

Взимание налогов разрешалось только сатрапам восточных провинций — по-видимому, потому, что там преобладало натуральное хозяйство. На Ближнем и Среднем Востоке по-прежнему занимались финансами четыре казначея, ответственные также за коммуникации и снабжение армии: Клеомен в Египте, Филоксен в Малой Азии, Менее в Сирии и Киликии и сменивший Гарпала Антимен в Вавилоне, Сузиане, Мидии и Персии. Ему, так же как в свое время его предшественнику, было поручено управление бывшей персидской казной и чеканка монет. Вопрос о том, обладал ли Антимен какими-то особыми правами, остается неясным. Управляющие финансами, по-видимому, не зависели от сатрапов, более того, их ранг был выше ранга наместников. Исключительное положение Клеомена объясняется тем, что он был сатрапом и управляющим финансами одновременно.
Мы видим, что все управление, за исключением финансов и коммуникаций, было сосредоточено в руках самого царя. Не следует думать, что в основе такой системы лежала неспособность Александра как-то иначе организовать управление государством. Нет, речь здесь идет о проявлении столь крайней автократии, при которой становится невозможной ни передача полномочий, ни существование промежуточных инстанций, ни обладание независимой властью. Александр сам создал империю и бдительно следил за тем, чтобы какой-либо чиновник не отобрал у него права на нее.
Империя должна была стать единым государством, но не при помощи имперской бюрократии, а благодаря управлению самого Александра, слиянию этнических и культурных элементов, но особенно развитию торговли и повсеместному росту благосостояния.
Еще Ахемениды заботились о преуспевании своего царства. И Александр многое перенял у персов, например заботу об оросительных сооружениях, о системе дорог, о государственной почте. Особенно благотворно повлияло на развитие коммуникаций основание новых городов в местах, где пересекались наиболее важные торговые пути; большое значение имело и развитие морского судоходства, а также речного, которым персы раньше пренебрегали. К этому следует добавить открытие новых земель и освоение их, производство новых изделий, знакомство с новыми ремеслами. Насколько важно все это было, можно судить хотя бы по тому, что в Индии европейцы впервые ознакомились с продуктами и сырьем тропической зоны.
Но самый значительный переворот был совершен Александром в области экономики; он добился этого чеканкой монеты из захваченных им персидских сокровищ. В Европе никогда не было большого количества благородных металлов, а в Персии не было принято, чеканить из них монету. Там не было условий для развития торговых отношений в крупных масштабах. Александр распорядился о чеканке монеты из металла завоеванной им казны. Это увеличение наличных платежных средств оказало на экономику стимулирующее влияние, примерно такое же, какое впоследствии имело введение банкнотов и акций. Это тоже должно было послужить на благо объединения империи. Сатрапы были лишены существовавшего до этой поры права чеканить серебряную монету, и новые благородные металлы были пущены в оборот в виде монеты империи, отчеканенной по аттическому стандарту. Конечно, введение новой монеты было невыгодным для Афин — главного торгового конкурента. Однако таким образом для торговли открылись ворота всего мира.

О политике ассимиляции уже подробно говорилось выше, и мы коснемся этого вопроса еще раз при обсуждении последних планов Александра. Здесь же следует остановиться на общественной структуре, которой Александр покровительствовал в своей империи. Несомненно, он оказывал предпочтение четырем общественным прослойкам: землевладельцам, горожанам, воинам и жрецам. Аристократы, зависимые от царей, имелись как в Македонии, так и в Иране. Александр признавал и тех и других, но хотел их объединения/В высших слоях общества великодушно были приняты и греки; при этом они приравнивались к македонской знати. Высшая прослойка должна была давать империи военачальников, чиновников и наместников. При этом царь требовал, чтобы лица, даже имевшие высокие полномочия сатрапов, полностью отказывались от всех своих прав на власть и были лишь орудием в его руках. Это требование оказалось, однако, трудно выполнимым.
Большое внимание во вновь основанных городах уделялось развитию и процветанию городского сословия. Архитектура, образ жизни и локальная автономия должны были иметь греческий или греко-семитский характер. Предполагалось, что полноправными гражданами этих городов будут переселенцы-эллины. Но в городах разрешалось селиться и местным жителям. Становясь горожанами, они возвышались бы над сельским населением. Предполагалось, что они смогут постепенно ассимилироваться и эллинизироваться. Царская политика и здесь, несомненно, приветствовала смешанные браки. Таким образом, понятие «гражданин» доселе неведомое Востоку, постепенно завоевало бы мир. Поселенец стал бы гражданином города и в то же время мира. Однако предоставление гражданских прав, как и существование отдельных государств, не предполагалось. Но, возможно, следующие годы привели бы к созданию империи по типу Constitutio Antoniana?

Как видно из последних, оставшихся невыполненными планов Александра, он возлагал большие задачи на эллинских и семитских горожан. Следует обратить внимание на то, что царь видел не только в греках, но и в эллинизированных финикийцах пионеров будущей культуры городов, более того, пионеров эллинизации.
Особое сословие по замыслу Александра должны были составить воины имперской армии: на это указывает обучение эпигонов, воспитание на казенный счет детей воинов, рожденных от восточных матерей, и, наконец, расселение воинов в восточных городах. По своему происхождению воины будущей имперской армии могли быть македонянами, греками и иранцами, а также детьми от смешанных браков. После окончания военной службы ветераны, по-видимому, приравнивались к привилегированному сословию горожан.
Особое предпочтение Александр на Востоке отдавал священнослужителям и жрецам, считая их одной из основных опор своей власти, Македоняне в духовный арсенал империи внесли воинскую доблесть и умение, Восток служил образцом безоговорочного подчинения авторитету властителя, у семитов побережья можно было перенять умение вести торговлю и приспосабливаться к новым условиям, у греков не только заимствовали язык, но и учились более свободному образу жизни, городскому укладу, агонистике, перенимали их высокую культуру. Александр предполагал, должно быть, переписать священные книги персов по-гречески.

Что касается вопросов религии, то здесь царь проявил большую веротерпимость. О том, насколько он чувствовал свою близость к богам Олимпа и Аммону, мы не раз упоминали. Мы знаем также, что по его приказу строились египетские и вавилонские храмы, что в Мемфисе и Вавилоне он совершал царские жертвоприношения, что в походах его сопровождал священный огонь иранских царей и что во время праздника примирения в Описе он провозгласил иранских богов равноправными с другими богами империи. Но все это строилось, конечно, на принципах сосуществования, а не слияния или объединения. Царь покровительствовал культам, появившимся в результате синкретизма, например культу Аммона и тирского Геракла. Не исключено, что в будущем Александр предполагал объединить и слить культы. И, может быть, Птолемей впоследствии лишь использовал и привел в исполнение идею Александра, создав, уже будучи властителем Египта, синкретического бога Сераписа.
При проведении так называемой культурной политики царь проявлял чрезвычайную осторожность. Он не хотел распространением греческой культуры оскорблять чувства местного населения. Александр мечтал привлечь местных жителей на свою сторону добром, не прибегая к насилию. Поэтому он не только не искоренял восточные языки, а, наоборот, всячески поддерживал Певкеста, который пользовался персидским языком и чтил персидские обычаи. Повсюду на Востоке царь оставлял в силе местные восточные правовые нормы и традиции; привести народы к единому общегреческому знаменателю казалось ему более опасным. Он добивался единодушия и согласия между ними. Введение греческой традиции было здесь вовсе не самоцелью, а лишь средством.
Таковы были принципы управления Александра. Во многих отношениях они кажутся незавершенными, незаконченными. Но в главном они предельно ясны. Нет сомнения, что Александр стремился к созданию благоденствующего всемирного государства. Только это благо должно было быть продиктовано, предписано свыше.

АРАВИЙСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

На Инде Александра впервые с необычайной силой охватила страсть к открытиям. С тех пор его не переставали занимать планы исследований и изысканий. И время для этого вполне подходило, так как до создания новой имперской армии нельзя было и помышлять о серьезных завоеваниях.
Конечно, не следует думать, что царь предпринимал исследовательские экспедиции только ради пауки. Он по-прежнему помышлял о благе империи, и открытия должны были в равной мере служить и государственным интересам и исследовательским. Он открывал, чтобы в то же самое время завоевывать и осваивать. И делал это, как позднее Васко да Гама, с помощью армии. При этом он думал о торговле, благосостоянии и выгоде, но не только тех, кто открывал новые страны и народы, но и тех, кого «открывали». Ведь все вновь «открытые» народы становились теперь подданными империи. Таковы были замыслы и намерения Александра. Но в каждом отдельном случае выяснялось, как будут распределены эти блага и что останется на долю местных жителей. Именно так действовал Александр на Инде и в Гедросии: в одно и то же время он открывал, завоевывал, осваивал, а затем вынуждал покоренные народы заключать с ним мир. Так же предполагалось действовать и в будущем.
После Индийского похода планы завоевания мира вступили в некую новую фазу. Теперь Александр хотел включить в империю не только ойкумену, но и окружающие земли, лежащие на границах земли. Правда, пустыни завоевывать было ни к чему, царь намеревался осваивать реки, побережье и сам Мировой океан. Как уже говорилось выше, Александр увлекся в Индии идеей периферических морских путей, проходящих по краю земли. После Гедросии планы судоходства еще больше завладели Александром. Ведь сухопутный поход оказался чрезвычайно трудным, да и неудачным, а Неарху удалось достичь цели почти без потерь. Не было ли это лучшим доказательством превосходства морских путей? Но морские маршруты следовало немного изменить и продлить.
Сразу после того как Неарх прибыл в Карманию и встретился с царем, оба друга, окрыленные успехом, наметили новый план. Подобно тому как удалось проложить морской путь из Индии в Персию, теперь было решено пройти вдоль берегов Аравии, а затем обогнуть Африку. Может быть, удалось бы даже напасть на Карфаген с запада, со стороны Геркулесовых столпов. Конечно, часть этих замыслов была просто порождением минуты упоенного радостью царя, но он ухватился за главную мысль и тотчас приказал начать строительство флота в далекой Финикии. Дерево для этих целей должен был поставлять Ливан, медь, паклю и парусину — Кипр. Корабли в разобранном виде доставлялись к Евфрату, а от Тапсакафлот спускался вниз по течению до Вавилона. В этом был весь Александр, быстро и легко принимающий решения, изменяющие мир.

После Суз планы освоения морских путей постепенно стали приобретать более определенные очертания. В Месопотамии, так же как некогда в Индии, в первую очередь предстояло освоить большие реки, и прежде всего их устья. Однако открытие судоходства по Тигру и Евфрату столкнулось с некоторыми трудностями. Томимый желанием скорее достичь моря, Александр спустился по Эвлеюи основал у устья новую Александрию, затем поднялся вверх по течению Тигра. Остальные суда воспользовались каналом, ведущим к Тигру. Сухопутные войска прибыли туда же. Началась весьма трудная работа: Тигр во многих местах был перекрыт плотинами, благодаря чему вода поступала на поля, и царь со свойственной ему беспощадностью повелел срыть их. Он жертвовал плотинами для решения более важной, с его точки зрения, задачи — превращения Тигра в судоходную реку.
Александр не забывал о своем плане обогнуть Аравию. Правда, следовало дождаться, когда в Финикии закончится постройка новых судов; к тому же осень и зима задержали царя в Мидии. Таким образом, удалось подготовить все с большей тщательностью, чем это было сделано во время первого путешествия Неарха. Теперь не было необходимости рисковать целым флотом, а можно было послать всего несколько кораблей для предварительной разведки. То, что не удалось бы сделать этим кораблям (имеется в виду главным образом завоевание и заселение прибрежных земель), завершила бы следующая за ними большая экспедиция.
Уже осенью из Тередона, в устье Евфрата, отплыла триаконтера  под командованием друга Неарха — Архия, одного из лучших македонских мореплавателей, о котором уже упоминалось выше. Он достиг Тила (современный Бахрейн). Зимой к нему присоединился Андросфен. На своем судне он прошел сначала вдоль опасного геррейского побережья, постепенно производя разведку местности. Затем Андросфен причалил к Тилу и надолго остался там. Отчет, написанный им по возвращении, относится к наиболее ценным страноведческим исследованиям, когда-либо попадавшим в царскую канцелярию. С тем же мастерством написана и его книга о путешествии по Персидскому заливу, опубликованная позднее. Правда, оригинал этой книги до нас не дошел, но Теофраст очень широко использовал ее в своей книге «О растениях». Благодаря Андросфену наши представления о Тиле не менее ярки, чем сведения о современном Бахрейне. Андросфен повествует о побережье, заросшем манграми, о чудесных родниках и источниках, о пышной растительности оазисов, об овощах, пальмах и апельсиновых деревьях. Следовательно, порт на северном берегу острова уже тогда был маленьким раем, значение которого определялось чрезвычайно богатой добычей жемчуга. Несомненно, Аидросфен тщательно изучил это место, где, возможно, будет основан город. Александр был, по-видимому, очень доволен результатами этих исследований. Не менее важным представлялся маленький остров, расположенный против устья Евфрата. Александр назвал его Икаром — в честь мифологического юного храбреца, полетевшего к солнцу. И на этом острове предполагалось основание нового города. В путь отправился еще один мореплаватель — Гиерон из города Солы на Кипре. Он должен был обойти на своем судне вокруг Аравии. B то же самое время корабль под командованием Анаксикрата вышел из Египта, чтобы подойти к Месопотамии с противоположной стороны. Однако ни то, ни другое судно не достигло цели. Гиерон вернулся, дойдя до Ормузского пролива, Анаксикрат, правда, дошел до Баб-эль-Мандебского пролива, однако у Адрамаута был вынужден прервать путешествие из-за нехватки питьевой воды. Таким образом, самый трудный отрезок побережья так и остался неисследованным.

Еще до того как Александр в 323 г. до п. э. вплотную занялся подготовкой Аравийской экспедиции, он отдал распоряжение, чрезвычайно характерное для его планов освоения мира: он приказал Гераклиду создать в Гиркании флот для исследования Каспийского моря. Выше мы уже говорили, что не только греческие географы, жившие до Александра, но и сам Александр полагал, что земля имеет симметричное строение. И так как Александр считал Персидский залив и Красное море как бы юго-восточными заливами океана, Каспийское море, по его мнению, было его северо-восточным эквивалентом. Если бы эта мысль подтвердилась, то Каспийское море, подобно Персидскому заливу, имело бы выход к океану; тогда отсюда можно было бы проложить пути на север. Конечно, сначала предстояло выяснить, не является ли Каспийское море внутренним, как полагали большинство географов и сам Александр. В таком случае ничего здесь сделать было бы нельзя. Поэтому в задачу Гераклида не входили ни завоевание, ни освоение, а лишь исследование Каспийского моря. Если бы выяснилось, что выход к океану действительно имеется, царь занялся бы этим проектом всерьез.
Когда Александр весной 323 г. до н. э. прибыл в Вавилон, подготовка к Аравийской экспедиции шла полным ходом. Из Финикии через город Тапсак прибыли левантийские мореходы и навархи, а одновременно с ними и первые суда; их было около пятидесяти. По одной из версий, Александр приказал построить 700 судов, что можно было бы считать обычным преувеличением, однако на Инде в его распоряжении находилось около 2000 судов; из них, по-видимому, 800 были построены по приказу Александра. Кроме того, Александр повелел вырыть в Вавилоне огромный затон, где могли бы разместиться 1000 кораблей. Видимо, он рассчитывал, что в Вавилон придут все эти суда, которые предназначались не только для экспедиции: часть из них должна была осуществлять постоянно возрастающие регулярные морские перевозки. Не случайно царь переслал большие денежные средства в Левант для найма опытных мореплавателей и покупки рабов, знающих морское дело. Этих людей предполагалось использовать впоследствии на судах и заселить ими побережье.
Для местных нужд Александр приказал построить в Месопотамии еще ряд судов; кроме того, он сконцентрировал в Вавилоне флот Неарха. Здесь проводились различные морские маневры, устраивались соревнования навархов и гребных команд. Сам Александр предпринял на корабле путешествие по Евфрату, вошел в канал Паллакотт и осмотрел питаемые им окрестные озера и низменности. Здесь, на краю Аравии, Александр основал греческий город и приказал изменить направление Паллакотта с целью облегчить использование этого важного для водного хозяйства канала. Предание гласит, что во время этого путешествия Александр сам стоял за рулем. Во всяком случае, он увлекался мореплаванием все сильнее и сильнее.
Царь не успел осуществить Аравийскую экспедицию. Александр умер, когда подготовка к ней была закончена. Мы можем составить себе представление о его намерениях, только судя по подготовительным работам. Однако для правильного понимания этого начинания Александра необходимо прежде ознакомиться с представлениями об Аравии, существовавшими в те времена.
Издавна Аравийский полуостров представлялся грекам не пустыней, а богатой и процветающей страной. Оттуда в Грецию прибывали драгоценнейшие товары, в первую очередь пряности и благовония: лаванда, мирра, фимиам, ладан, кассия и корица. Греки часто не знали, были ли товары собственно аравийскими, или же жители полуострова выступали посредниками при продаже чужих товаров. В действительности жители «Счастливой Аравии», так же как и побережья Персидского залива, часто наживались, торгуя индийскими товарами.
Для Александра было важно не только проложить морской путь вокруг Аравийского полуострова, но и наметить места для будущих городов и портов. Вполне возможно, он предугадал, что вся торговля с Индией зависит от Аравии и что именно оттуда, а не из Гедросии проходят пути в его «страну чудес». В более отдаленной перспективе можно было подумать и о прямых связях между Индией и Египтом. Так как сообщение между Нилом и Красным морем уже существовало, водный дуть можно было продлить до Александрии.

Современные источники рассматривают Аравийскую экспедицию односторонне — как мирное путешествие с исследовательскими целями. Однако, по моему мнению, все распоряжения Александра этому противоречат. Здесь определенно речь шла о военной операции с участием флота и сухопутных войск. Это были те же самые «мирные средства» и насильственные «благодеяния», при помощи которых царь подавил всяческое сопротивление в Индии.
Рассказ об Аравийской экспедиции и об Аравии основывается главным образом на моей монографии об Александре, опубликованной в 1949 г. Лишь после исследований геологов и петрографов, работавших по поручению ЮНЕСКО для Саудовской Аравии, результатами которых я воспользовался, стало ясно, что многие горные массивы Внутренней Аравии вплоть до времен монгольского нашествия были, покрыты лесами, воды там было намного больше и велась добыча полезных ископаемых. Подобно Северной Африке и Ирану, Внутренняя Аравия тоже подверглась постепенному высыханию, причем первый его этап приходится на 1000 и 800 гг. до н. э. Затем наступает перерыв, а может быть, даже некоторое увеличение влажности, но около 1200 г. н. э. начинается второй этап засухи. Однако все это, в особенности результаты археологических раскопок, относящихся к культуре Бахрейна, требует более детального изучения. Лишь после последней, решающей засухи всюду, где нет родников, источников и близких к поверхности земли грунтовых вод, в Аравии стали преобладать пустыни, безлесные горные массивы и равнины, покрытые топкой, похожей на муку песочной пылью (автор наблюдал эту картину, например, на пути из Дамаска в Багдад через Рутбу).
Обо всех этих изменениях мы должны помнить, учитывая, что Нововавилонское царство при Набониде включало в себя Ятрию (Медину), а Аравийский полуостров древние называли «счастливым». Тем более следует иметь это в виду, занимаясь Аравийской экспедицией Александра. Несомненно, в задачи экспедиции входило освоение внутренних областей полуострова, но в первую очередь царя занимали прибрежные области, их освоение и подчинение, а также торговля с Индией.

Немалое удивление вызывает у нас избранное для экспедиции время года. Поход через Гедросию был осуществлен в октябре и ноябре, т. е. в самое благоприятное время. Для экспедиции же по знойному, изобилующему испарениями Персидскому заливу были отведены самые неблагоприятные месяцы — июль и август. Правда, в это время дуют нужные ветры, но насыщенный парами воздух ухудшает видимость, и плавание становится весьма опасным. Что же касается сухопутных войск, то поход в период влажного летнего зноя был бы для них мучительно труден. Может быть, царь в безумной заносчивости, как некогда в Пенджабе, нарочно захотел выбрать самое неподходящее и неблагоприятное время? Правда, нам неизвестно, воспользовались ли македоняне сведениями Скилака и знали ли географию Оманского залива. Во всяком случае, флот во второй половине октября должен был достичь восточной оконечности Аравийского полуострова и сменить здесь курс с юго-востока на юго-запад. Это было именно то время, когда юго-западный муссон сменяется северо-восточным. Вероятно, Александр и Неарх учитывали это изменение ветров. Ведь со времен Патталы направление и время муссонов были уже известны. Не исключено, что Неарх совершенно сознательно хотел воспользоваться западными ветрами Персидского залива; он знал, что, когда корабли обогнут восточную оконечность полуострова, можно будет использовать северо-восточный муссон. Ветер должен был гнать корабли вдоль юго-восточного побережья Аравии к Красному морю. Если бы все это осуществилось, то экспедиция совершила бы путь, давно уже известный арабам. Греки же познакомились с ним гораздо позже, при Птолемеях, когда Типпал первым прошел из Египта в Индию. Если все это так, то до некоторой степени понятен выбор месяца для начала экспедиции.
Таковы были цели и планы экспедиции — может быть, не столь грандиозной, как походы против Персии или Индии. Но этой же весьма значительной операции царь собирался посвятить несколько месяцев; предприятие было смелым и рискованным, а учитывая страшный летний зной, не менее опасным, чем поход через Гедросию. Морской поход мог быть удачным, но сухопутная операция летом, как нам представляется, была обречена.
От фантастического плана обойти и Аравию, и всю Африку за один поход Александр давно отказался. К Карфагену не было подхода с запада. У царя за это время созрел еще один проект: двинуть вновь созданную армию с востока, от Финикии и Александрии, и завоевать таким образом господство над Средиземным морем. Это был последний грандиозный план Александра.

ПОСЛЕДНИЕ ПЛАНЫ

Смерть Александра перечеркнула не только проект Аравийской экспедиции, но и многие другие. Это и неудивительно, если учесть могущество его личности. В царской канцелярии, в особом архиве, гипомнеуматах, хранилось много проектов и предложений, накопившихся за многие годы. Одни были почти забыты, другие только что поступили. Часть из них оказалась не только подробно разработана, но и уже претворялась в жизнь. Поэтому после смерти царя их нельзя было просто предать забвению. Пердикке пришлось доложить о них войсковому собранию, чтобы аннулировать распоряжения и отменить планы Александра. Пердикка был очень заинтересован в этом. Поэтому он доложил самые дорогостоящие планы и проекты, представленные архитекторами и еще не утвержденные Александром. Во всяком случае, Иероним, повествующий об этом со слов Ев-мена, мог узнать от него лишь о тех планах и проектах, которые Александр только намеревался осуществить или, во всяком случае, считал достойными серьезного рассмотрения. Поэтому здесь не упоминается ни о канале для Эритрейского полуострова, ни о новом основании Смирны, а лишь о тех замыслах, к осуществлению которых царь собирался вскоре приступить. Нельзя, конечно, быть уверенным в том, что Александр осуществил бы все так, как проектировалось, но вполне можно составить определенное представление о его планах и намерениях, если бы смерть не настигла Александра. Ознакомление с его планами делает наши знания о царе более полными.
Мы уже говорили о замыслах Александра, о проектах строительства в Элладе и Македонии. Судя по планам восстановления храма Мардука в Вавилоне, строительства грандиозной гробницы Гефестиона, притом что в Александрии в память об умершем друге уже был построен героон, можно предположить, что царь намеревался украсить всю империю культовыми сооружениями. В этой связи заслуживает внимания замысел возведения памятника на могиле Филиппа. Хотя Александр много раз говорил о своем происхождении от бога Аммона, называя его своим истинным отцом, не почтить память победителя при Херонее на его родине он не решился. Это была уступка справедливым требованиям народа.
Существовали и планы создания новых городов с расселением там нескольких общин. Подобные меры уже проводились Александром на Востоке: основывались новые центры, куда вынуждали переселяться местных жителей. Несомненно, царь и в дальнейшем всячески поощрял бы создание больших городов.
Одним из самых значительных замыслов был намеченный, но неразработанный план переселения людей из Азии в Европу, а из Европы в Азию. В больших азиатских государствах всегда имели место такие переселения, но, как правило, они проводились в наказание, чтобы покарать и политически обезвредить города и народы. Намерения Александра были совсем другими: «С помощью браков и привыкания друг к другу оба континента должны объединиться в согласии и любви». Теперь это относилось к созданию не только высшего слоя избранных наций — македонян и персов (или иранцев), но и к народам обеих частей света — Европе и Азии. Правда, Александр имел в виду не переселение народов, a somaton metagogae, т. е. «перемещение человеческих тел», «человеческого материала». Как бы парадоксально это ни выглядело с современной точки зрения, речь идет здесь о браках и братании людей разных национальностей. Все это наряду с имеющей несколько иной характер попыткой перемешать македонян и иранцев, безусловно, отвечало интересам империи. Мировая империя, занимавшая огромную территорию, конечно, была главной побудительной причиной такого переселения; отсюда сами собой вытекали благоприятные условия для создания unity of mankind.

В этой связи нам понятно распоряжение Александра, сделанное им незадолго до смерти: расселить финикийцев и сирийцев вдоль Персидского залива. До сих пор царь размещал в новых городах наряду с местным населением греков и македонских ветеранов. Однако теперь все изменилось: в планирование империи впервые были включены как самостоятельный, активно действующий фактор семиты левантийского побережья. Александр, по-видимому, всегда ценил семитов как купцов. Поэтому им разрешалось сопровождать армию в качестве торговцев и маркитантов. Кроме того, финикийские города занимали особое положение и пользовались самоуправлением, а Газа и Тир после истребления их населения были восстановлены не как греческие, а как семитские города. Со временем Александр понял, что семиты гораздо охотнее идут навстречу его планам создания всемирной империи, чем все другие народы. Как противились этим планам македоняне, нам уже известно. Но и греческие наемники, осевшие на Востоке, страдали от ностальгии и бунтовали. К тому же /они отличались сильно развитым националистическим чванством и высокомерием. Время расцвета национальной истории западных семитов, за исключением иудеев, давно уже миновало: они привыкли покоряться могущественным государствам и охотно поддерживали их, извлекая из этого пользу. Финикийская городская культура достигла очень высокой ступени развития, переняв многое от греков. А кроме того, семиты побережья отличались необыкновенной ловкостью, умением приспосабливаться к любым климатическим условиям и новому образу жизни. Их легче было привлечь на свою сторону и удобнее использовать, чем даже греков. Если македоняне и иранцы могли взять на себя управление и армию, греки — духовную культуру, то Финикия с Сирией, да и Левант в целом занимали первое место в торговле. Заселение же новых городов и мореплавание им следовало поделить с греками. Таким образом, когда Александр незадолго до смерти обнаружил этот новый цвет в своей палитре, перед ним открылись совершенно неожиданные перспективы.

Если сопоставить выражение «переселение человеческого материала» со всей деятельностью Александра, оно может иметь еще одно истолкование. Одновременно с вербовкой людей в Леванте царь приказал покупать рабов. Причем последние должны были разбираться в мореплавании и, что немаловажно, отвечать требованиям, которые он предъявлял к переселенцам. Может быть, царь намеревался при их переселении к берегам Персидского залива предоставить им свободу? А может быть, выражение «человеческий материал» (somata) указывает на то, что он хотел в основном использовать рабов для своих планов смешения и переселения народов? Ведь найти добровольцев среди свободных не всегда оказывалось легким делом. Эллинских наемников, правда, удалось одурачить и обмануть, применив военную дисциплину. Свыше 23000 человек переселилось таким образом только в северо-восточные провинции. Иностранные ландскнехты стали уклоняться от царской службы. Они собрались у Тенара и чуть ли не грозили открытым неповиновением. По-видимому, следовало искать другие формы скрытого, а порой и явного принуждения. Поэтому попытка использовать рабов в целях переселения совершенно естественна и понятна.
Все эти планы представляются нам значительными и интересными, но, несомненно, самым грандиозным замыслом было намеченное Александром завоевание запада Средиземноморья. Некоторые исследователи считают, что Александр не стремился к завоеваниям после покорения Персии, при этом подвергается сомнению аутентичность последних планов Александра, о которых сообщает Диодор. Они опровергают ссылки на Иеронима, хорошо знакомого с материалом, и отрицают наличие других доказательств стремления Александра к мировому господству. Однако подобные мнения совершенно несостоятельны. Авторитет Иеронима непререкаем, а действия Александра в Индии и Аравии однозначно свидетельствуют о его замыслах. На наш взгляд, имеется еще одно важное доказательство в пользу существования замыслов всемирного господства. Во время походов на восток от Персидского царства Александр, несмотря на полное отсутствие поводов к войне, везде выступал как завоеватель и агрессор. Он считал своим врагом любой народ, любое государство, любого правителя, не приветствующего его и заранее не выражающего покорности и смирения. В качестве примера можно привести завоевание пограничных индийских провинций или покорение племен в Аравии. Покоренным Александр предоставлял только один выбор: либо полное подчинение, либо гибель.
Такие действия можно было бы признать странными и необъяснимыми, если бы не притязание Александра на завоевание всего мира. Для властелина, считавшего покорение мира своей ниспосланной свыше миссией, все это совершенно естественно. Если Александр a priori считал себя властелином мира, он мог, более того, должен был вести себя именно так. Когда же в нем пробуждалась совесть, царь успокаивал себя прорицанием Аммона. Поэтому кажется неправдоподобным предположение Вилькена, что мысль о западной экспедиции возникла у царя только в Кармании, когда Неарх рассказал ему о своем морском походе. Если поход против Индии был обусловлен концепцией господства над миром, то и операция против Запада, конечно, давно входила в планы завоеваний, охватывающие весь мир. Именно поэтому на далеком Востоке Александр изучал историю Сицилии Филиста и охотно слушал рассказы сицилийских художников об их родине. В Кармании эти тайные замыслы проявились впервые и породили план проложить морской путь вокруг Африки до Геркулесовых столпов. Но, как уже упоминалось, царь вскоре отказался от этого плана.
Однако в мирные годы (324 и 323) сформировался новый, менее фантастический проект. О нем вместе с другими последними планами Александра сообщает Диодор. Прежде чем более подробно рассмотреть этот проект, коснемся существовавших до сих пор отношений Александра с Западом.
Намеченное Александром завоевание стран Средиземноморья занимало и заботило эти страны больше, чем самого царя. Ничего определенного еще не было известно, однако, когда на Западе узнали о возвращении Александра, которого считали пропавшим без вести, и о создании новой армии в Вавилоне, все поняли, что предстоят новые походы. Ведь только на западе и оставались страны, которые стоило покорять.
Неудивительно поэтому, что некоторые правители стран Средиземноморья решили отрядить послов к царю. Ведь никто пока не требовал выражения покорности и готовности к подчинению, можно было для начала приветствовать царя, передать ему подарки и добрые пожелания, испросить согласие на заключение с ним союза. Послов отряжали главным образом потому, что соседи уже опередили их. Было целесообразно поэтому опровергнуть возможную клевету на себя, а если представится случай, и оклеветать самих соседей. Более слабые надеялись на защиту от более сильных или хотя бы на справедливое разрешение споров. Таким образом, Запад сам втягивал Александра в свои проблемы, ибо положение там было неустойчиво: луканы противостояли Таренту, Рим — самнитам, этруски — галлам, Сиракузы — Карфагену. Все было раздроблено, ничего не решено, много было сильных, но ни одного сильнее других, а разрешить все проблемы мог только сильнейший.
Александр принимал послов в огромном, блиставшем роскошью и великолепием шатре, специально предназначенном для аудиенций, используя для вящего впечатления слонов и пышно одетых воинов. Легко можно понять, что во время таких приемов сам царь и его приближенные проникались идеей мирового господства.

Нельзя точно перечислить все государства и народы, которые направили к Александру своих послов. Достоверно известно лишь о ливийцах из Северной Африки, а также о посольствах бруттов, луканов и тирренов из Италии.
С античных времен не угасают споры вокруг вопроса, прибыли ли на Евфрат посланцы с Тибра. Рим тогда только начал выходить за пределы Лациума, он уже утвердил свое господство над Кампанией и присоединил Капую к своему Союзу. Таким образом, Рим перешагнул свои границы и становился самой молодой великой державой. Нас не должно удивлять, что ни Птолемей, ни Аристобул не заметили в толпе чужестранцев римских послов. Но Клитарх все же упоминает о них, хотя, казалось, у него не было причин придумывать этот факт. Страбон тоже упоминает их, но по другому поводу: он отмечает, что Александр выражал недовольство пиратством латинян. Из этого можно сделать вывод, что дипломатические отношения с Римом все же существовали.
Нам представляется чрезвычайно важным тот факт, что погибший в Италии царь Эпира, союзник римлян в борьбе против италийских горных племен, был родственником Александра. Можно было ожидать, что Александр захочет отомстить за смерть своего родственника. Это обстоятельство должно было представляться римлянам подходящим поводом для возобновления союза с Македонией, но это вовсе не означало, что посольство римлян прибыло с выражением покорности.

Перейдем теперь к роли Западной экспедиции в последних планах Александра. До нас дошло только краткое сообщение Диодора о последнем грандиозном военном замысле царя. В Финикии, Сирии, Киликии и на Кипре намечалось построить тысячу военных кораблей, которые по размеру превосходили триеры. Нас не должна удивлять эта круглая цифра, ведь для флота на Евфрате Александр заказал 700 кораблей, а гавань в Вавилоне была рассчитана именно на 1000 кораблей. Если и теперь речь шла о 1000 кораблей, то это объясняется титаническим размахом планов Александра. Намечалось построить различные типы судов, для самого Александра проектировалась гептера; впоследствии ею пользовался Деметрий (сын Антигона).
С новым флотом и новой имперской армией можно было идти па Карфаген, выступать против всех народов Средиземноморья, захватить Ливию, Иберию и примыкающие прибрежные страны, наконец, Сицилию. Северная Африка, Пиренейский полуостров, Южная Франция и вся Италия включались, таким образом, в эти планы. Намечалось проложить широкую дорогу вдоль Африканского побережья, которая протянулась бы до самых Геркулесовых столпов. Во время похода в подходящих местах предполагалось сооружать верфи и порты.
Вот и все, что мы знаем со слов Диодора о последнем неосуществленном замысле Александра. Больше ничего не дошло до нас о его самом грандиозном плане. Ведь то, чего Риму с трудом удалось достичь за столетия, Александр намеревался осуществить за несколько лет. В военном отношении эта задача сравнима с завоеванием Персии, организационно же она была более сложной и многообразной.
И опять-таки говорили о «мирном предприятии», но мирным оно было бы лишь там, где армия встретила бы безусловное повиновение и подчинение. Собравшись в Александрии, войска должны были пройти через Триполитанию, достичь Карфагена и Гибралтара. Здесь перед ними вновь бы открылся океан, только на другом краю земли. И опять были запланированы две разведывательные экспедиции: одна — на юг, вокруг Африки, другая — на север, вдоль побережья Европы. До этой экспедиции следовало, конечно, выяснить, можно ли, продвигаясь по северу Европы, дойти до Каспийского моря. Сам замысел продвижения войск как бы предвосхищал поход Ганнибала, осуществленный позже. Может быть, Александр покорил бы Альпы, как некогда Гиндукуш. Во всяком случае, он намеревался закончить поход завоеванием Италии и Сицилии, а также горных племен в районе Тарента. Повсюду намечалось сооружать новые торговые пункты, новые Александрии. Предполагалось также проложить новые дороги, что привело бы к расцвету торговли и ремесел. Тогда бы на всех трех континентах процветало единодушие и согласие.

Не следует забывать и о том, что царь объявил траур для всей армии, когда узнал о гибели в Нижней Италии своего родственника, царя Эпира. Следовательно, безусловно, замышлялось кровавое отмщение: о мирном походе не могло быть и речи.
Несомненно, Александр с его полководческим гением и огромной военной мощью довел бы и этот план до победного конца. Ему удалось бы подчинить себе западную часть ойкумены: Карфаген и Сиракузы, но только не Рим. После смерти Александра его чудовищная империя, наверняка, распалась бы, какую бы долгую жизнь ни уготовила ему судьба. Но римлянам по уже проторенной Александром дороге удалось бы раньше установить свое господство над странами Средиземноморья.
В этом последнем плане завоевания мира Александр предстает перед нами как человек, лишенный каких бы то ни было колебаний и угрызений совести. Все существующее, все священные права он готов был бросить под ноги своим воинам, повинуясь только внутренним импульсам, идущим от его отца Аммона. Правда, он разрушал лишь для того, чтобы строить, но его идеи не имели ничего общего с органическим развитием народов. Это было такое стремительное и внезапное ниспровержение мира, что удары его Геркулесовой палицы могли заставить побледнеть даже богов Олимпа.


БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ

Благодаря превосходству македонского командования и оружия война уносила не так много жизней. Гораздо хуже обстояло дело с болезнями, и тот, кто побывал на Востоке, знает, какие опасности таит в себе его климат. Эпидемий в армии Александра не было, однако малярия и различные кишечные болезни время от времени наносили войску существенный урон. Достаточно ознакомиться со сведениями о числе приближенных Александра и сатрапов, погибших от болезней. А ведь в этих случаях речь шла о людях, не знавших тягот походной жизни. Но как раз они-то больше подвергались всяческим соблазнам, чем маленький человек, и продолжали кутить и пировать в климате, который обычно карает за всякие излишества повышенной восприимчивостью к заболеваниям. С незапамятных времен македоняне превыше всего ценили шумные пирушки и попойки; греки пренебрегали развлечениями подобного рода и предпочитали свободный дух и утонченные радости своих симпозиумов. На пирах Александра сошлись обе традиции — и македонская и греческая. Начинались они по-гречески, т. е. сопровождались музыкой, беседой, ведь именно такие развлечения особенно любил Александр, но кончались македонским обычаем — пить неразбавленное вино, часто все завершалось самым безудержным пьянством. Во время этих ночных бдений царь предавался не только радостям пиршества, но и беседовал со своими приближенными, обсуждал с ними свои идеи, пытался увлечь своими замыслами. Он говорил много и охотно, рассказывал о своих планах и в общих чертах, и во всех подробностях, речь его была блестящей, пленяющей, иногда даже преисполненной бахвальства. Однако он говорил не только о своих успехах и планах. К пиршественному столу приглашались и музы — как серьезные, так и веселые. Рассказывались мифы, поэты, да и сам царь, декламировали стихи, Александр требовал от певцов песен, от философов споров и речей.

Здесь было представлено все разнообразие духовного мира Эллады. Могло показаться, что это одна из афинских школ, но на самом деле это была скорее школа Александра, более того, какая-то особая ее форма. На пирах всегда присутствовал определенный круг приближенных царя, и именно здесь он управлял ими. А делать это было намного труднее, чем управлять империей. Не исключено, что именно во время ночных празднеств Александру удалось побороть своеволие, чванство и спесь своих сподвижников. Можно было мириться с тем, что они напивались, приводили к концу пира гетер и ссорились между собой. Да и сам царь был не прочь повеселиться вместе со всеми. Он пил и тоже напивался. В последние годы царь, по-видимому, пристрастился к неразбавленному вину. Ему нравилось сильно напиваться, как-то он даже вызвал на состязание, кто больше выпьет, самого завзятого кутилу и пьяницу, друга своего детства, Протея. Александр оказался слабее Протея, откинулся на подушки, и кубок выпал из его рук.
Теперь царь бросал вызов судьбе уже по-иному. Некогда он рисковал жизнью и не щадил себя в кровавых битвах. Теперь же он как будто стремился к опасности, которой подвергается каждый человек, ослабляющий себя алкоголем в лихорадочно-знойной Месопотамии. Врачи предостерегали его, да и судьба Гефестиона могла быть для него уроком. Но Александр чувствовал себя богом и сыном Аммона, ведь сам Асклепий не должен был отказать ему в помощи. В Тарсе Александру удалось преодолеть смертельную болезнь, он победил болезнь на реке Яксарт, перенес самые тяжелые ранения — чего же еще ему было бояться? Может быть, это была та самая гибрис, которая была свойственна, например, и Цезарю, гибрис, не позволявшая царю стать осторожным? Так он сам легкомысленно накликал на себя беду, когда судьба вызвала его на последний поединок. Ведь уже во время экспедиции по Евфрату и Паллакотту царя коснулось дуновение смертельной лихорадки.

Итак, за ночным пиром последовал еще один, утренний.

Потом царь принял ванну, удалился к себе и проспал весь день. В этом опять-таки был весь Александр, он всегда оставался самим собой, делал все, что ему хотелось. Он нимало не обращал внимания на суету и волнение, сопряженные с началом экспедиции. Неарха он знал достаточно хорошо и полностью на него полагался. К вечеру царь вновь был бодр и велел передать Медию, что посетит его. Александр не предчувствовал, что наступили последние счастливые и веселые часы, уготованные ему судьбой.
Вокруг Александра собрался тесный кружок из двадцати его приближенных. Как всегда, были приглашены телохранители, в первую очередь, конечно, Пердикка, несколько военачальников, командующих войсками, только что прибывшими с Запада, затем Неарх и Ев-мен, из греков еще Филипп, личный врач царя, один инженер, два аристократа из Фессалии и из Фракии. Александр предстал перед своими приближенными во всем блеске гения, сияя радостью и весельем. Он декламировал отрывки из «Андромеды» Еврипида, пил за здоровье своих сотрапезников. Но не слишком ли велика была жажда, мучившая царя? Могло показаться, что он хочет погасить внутренний жар. И, может быть, врач уже заметил, что начинается сильная лихорадка?
Когда к утру Александр вернулся во дворец, то почувствовал не только усталость, но и жар. По привычке он выкупался и попытался поесть. Однако начался приступ, вынудивший его прилечь тут же, в купальне, сильная лихорадка и полная беспомощность, столь характерные для малярии, обрушились на него. Когда приступ прошел, Александр не смог подняться, и его на носилках отнесли к алтарям, чтобы он мог совершить там обычные жертвоприношения. Потом его перенесли в его покои, где царь до вечера отдыхал. Вечером он призвал к себе военачальников. Четко и твердо Александр дал указания о порядке начала экспедиции: на четвертый день должна была выступить армия, на пятый — флот. Вместе с флотом в поход отправится и царь. Так он назначил сроки не только для войска, но и для себя самого. Возможно, приступ был только следствием ночных пирушек и царя постигла одна из эпизодических лихорадок Востока, а не опасная болезнь.

Однако ощущение свинцовой тяжести томило Александра. Былые годы, годы войны, царь провел в непрестанных военных походах и маршах, в мирное время часто менял местопребывание своего лагеря, и теперь ему также не терпелось переменить место. С наступлением темноты он приказал отвезти себя на берег Евфрата, в летний дворец, некогда построенный Навуходоносором и перестроенный недавно Гарпалом. Здесь ему стало лучше от прохлады и дуновения свежего воздуха после давящего зноя Вавилона.
На другое утро он смог подняться, но остался в спальне, запретил пускать к себе посетителей и не отдавал никаких приказов. К себе он призвал только Медия и провел с ним весь день, беседуя и играя в кости. Военачальникам он назначил явиться на следующее утро, полагая, что будет чувствовать себя лучше.
Однако поздно вечером начался второй приступ. Короткие перерывы между приступами указывают на то, что царь заболел самой тяжелой формой малярии (malaria tropica). Всю ночь Александр метался в постели. Осознавал ли царь нависшую над ним опасность, понимал ли он, что стоит перед самой трудной битвой в своей жизни? Ведь он всегда побеждал с помощью своей божественной силы. Поэтому он и назначал себе сроки и непременно должен был их соблюсти.
Вновь наступило утро, приступ прошел, Александр смог принять ванну и принести жертвы богам. Несомненно, он ощутил настоятельную необходимость совершить этот священный обряд. За счастливый исход экспедиции жертва уже была принесена, а теперь сам титан нуждался в помощи богов. Затем он принял флотоводца Неарха и подтвердил, что все остается в силе, как было определено ранее: через три дня флот выходит из гавани. Неарх долго просидел у царя, но в кости они не играли. Они говорили об их общих планах, об исследовательских экспедициях и океане. Сила духа должна была помочь царю побороть слабость тела и страшный недуг.

Но следующий день принес с собой третий приступ невероятной силы. По-видимому, он и был решающим для исхода болезни. Возможно, даже Александр почувствовал это. Ведь со всей свойственной ему волей и упорством этот всемогущий человек пытался побороть демонические силы, таящиеся в лихорадке. Находясь в жару, он принял ванну, совершил жертвоприношение, вновь призвал к себе военачальников. Несмотря на озноб и жар, он объявил, что сроки должны быть соблюдены и все подготовлено к завтрашнему дню, назначенному к выступлению войск. Вечером царя принесли в купальню. Приступ прошел, но общее состояние больного не улучшалось. Особенно тяжелой была следующая ночь.
Утром вновь начался сильный жар. Чтобы хоть как-нибудь его умерить, больного перенесли в беседку на берегу пруда. Собрав всю свою железную волю, Александр вновь совершил жертвоприношение. Когда жар спал, он собрал военачальников, дал приказ выступать, говорил даже о новых назначениях в армии. Но на следующий день Александр чувствовал себя уже совсем плохо, а потом вновь начался приступ лихорадки. С трудом царю удалось совершить еще одно жертвоприношение. Несмотря на это, Александр все еще думал о начале экспедиции, хотя установленные сроки были нарушены. Он захотел вернуться во дворец и повелел, чтобы туда прибыли высшие военачальники. Это был его последний приказ. Александр еще повелевал, как он привык, сообразуясь со своей безграничной волей и властью. Разве воля и власть этого человека, который теперь боролся со смертью, не были всегда безграничны? Разве он не победил с их помощью персов, не заставил повиноваться своих сподвижников и войсковое собрание? Разве дельфийская пифия не вознесла ему хвалу как непобедимому богу? Разве он не был правителем мира и сыном Аммона? И хотя он теперь боролся с недугом, как любой смертный человек, неужели он не выйдет победителем из этой борьбы? Но, преодолевая жар и лихорадку и надеясь на выздоровление, он все же думал не только о своем земном существовании, но и о своей поистине божественной идее, об империи, о новом прекрасном мире, который еще не был построен и ждал своего завершения. Он думал об Аравии и Карфагене, о великих стройках, о слиянии наций, о человечестве. Если на самом деле существуют божественные силы, они должны помочь ему. Но воля и власть, Аммон и Асклепий на этот раз оказались бессильны.

По-видимому, организм царя, очень ослабленный ежедневными приступами малярии, не мог сопротивляться сразу двум болезням; второй болезнью было либо воспаление легких, либо вызванная малярией, скоротечно протекающая лейкемия (белокровие). Поэтому не прекращался жар, постоянно мучивший больного. На следующий день силы больного совсем иссякли. Александра перенесли во дворец, где он задремал, но когда проснулся, то уже не мог говорить от слабости. Он еще узнавал своих военачальников. Пердикка не отходил от ложа больного, и умирающий передал ему кольцо с царской печатью.
С каждым днем в покоях больного становилось все тише, а вокруг дворца росло беспокойство и волнение. До тех пор, пока не были отменены приказы о начале экспедиции, войска не теряли надежды и веры в силу своего всепобеждающего царя. Но когда прошли все назначенные сроки, а известия о больном становились все менее утешительными, когда военачальники стали переговариваться друг с другом только шепотом, возникло страшное подозрение, перешедшее затем в уверенность: любимый царь уже умер, и это пытаются скрыть. Старые воины — теперь это были уже не те люди, которые бунтовали в Описе и отказывались идти вперед на Гифасисе, а верные воины, разделявшие с царем невзгоды, опасности и победы,— собрались и проникли во дворец. Их пустили к умирающему. И они проходили один за другим, без оружия, осторожно и тихо ступая, мимо царя, который не мог уже говорить и приветствовал их только движением глаз. Чудом казалось, что он еще жив; последнее, что он видел на этой земле, были его верные воины.
Надежды уже не было. После того как помощь не пришла ни от Аммона, ни «т богов Греции, приближенные в отчаянии решили просить ее у вавилонского бога-врачевателя. Местные жрецы наставили их, как совершить обряд, испрашивая помощь от болезни. Мрачен был ответ божества: «Для царя лучше оставаться там, где он пребывает теперь».

На следующий день наступил конец. Все кончилось: Аравийская экспедиция, всемогущая власть, претензии на божественное происхождение, всепобеждающая воля, беспримерное творческое начало, планы мирового господства, империя. Остался человек, который тихо уснул, чтобы никогда уже не проснуться. Вечером 28 десия (приблизительно 13 июня) Александр умер.

Источник: greatekings.ucoz.ru
Теги: История Автор: Луна | Просмотров: 30252 | Нет комментариев | print |

Похожие статьи

все похожие статьи 
Категории
ТОП 10 - Авторы
  1     Луна   1964     2.93   
  2     pobeda   487     2.96   
  3     Tais   444     3.11   
  4     Foma   139     2.92   
  5     Lubov   52     2.91   
  6     Angel   45     2.93   
  7     Dolores   45     2.77   
  8     Paradiz   31     2.84   
  9     Xenta   29     2.85   
  10     Pryanik   26     2.8   
все авторы 
Последние статьи

Торт Пьяная вишня

Понедельник, Апрель 01, 2019 г.
|
Луна | 1481 |

Вода

Среда, Январь 24, 2018 г.
|
Луна | 950 |

Фруктовые соки

Среда, Январь 24, 2018 г.
|
Луна | 815 |

Вода и жизнь

Среда, Январь 24, 2018 г.
|
Луна | 1368 |

Голубцы с грибами

Среда, Январь 24, 2018 г.
|
Луна | 1383 |
Популярные статьи

Мавритания

Понедельник, Март 14, 2011 г.
|
Луна | 6275 |
|
pobeda | 70085 |

Материки

Вторник, Май 11, 2010 г.
|
Tais | 327506 |

Айшвария Рай - биография

Вторник, Ноябрь 02, 2010 г.
|
pobeda | 39032 |

Облако тегов